Москва. 1 – 4 декабря 2017. 46
Записки мои непоследовательны, сбивчивы. Этакая муть, выраженная небрежно. Порой не понимаю сам, что написал. Но ведь написал, а значит, за письменную придурь отвечаю не только я, но относительность мысли, несовершенство языка. Как могу вести борьбу с догматизмом русского мировосприятия, если не ведаю, зачем это? Царство абсолютной справедливости? Но таковой не существует. Душный рационализм, деревянная логичность и камерность человечка-европейца с его педерастией в ночном колпаке и ночной рубахе – увольте! Субъекта затрахали до того, что жесточайшим образом ограничивают свободу человечка-букашки. Был Кафка, а случилась ювенальная юстиция. Создатель дал фору млекопитающим: два пола, размножайтесь естественно, не тратьте время на глупость, на свободу выбора не там, где нужно. Вы и так лишены свободы неизбежностью смерти, так вот вам – коверкайте драгоценное время вольного дыхания гнетущей глупостью. Кто я – мужчина, женщина – решает слабыми мозгами человечек. Заняться нечем? Принципиальный выбор сделан, начинай жить. В нашей «тяжелой» стране (и история, и климат) – раскол на расколе. То догматизм, вплоть до сектантства, то вольница до глупой кончины (Башлачев выпал из окна, разбился, зачем – и сам уже не расскажет, а писал про «время колокольчиков»). Беспощадная жестокость, бездонное сострадание. Все – «в одном флаконе». Теорию эволюции (или марксизм) превращают в сектантство, в веру типа революционного экстаза. Как говаривал Владимир Соловьев, «русские нигилисты исповедовали веру, основанную на странном: человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга». Что ж упрекать меня, убогого, если Сальвадор Дали, с его распихиванием бытия по полочкам, создал картину-этюд «Явление образа Вермеера на лице Авраама Линкольна».
Являюсь продуктом родины. На свет появился в Ленинграде (там же и учился), а проживаю в краях по-азиатски диких. Оттого обрывки мыслей, клочки текстов. Западный технарь Лисицкий из поселка Починок. Так в Дармштадте и не «переплавился». Еврей-то еврей, да из-под Рязани. Туда же – за великой универсальной правдой, страной Беловодье. Верил страстно в абсолют. Утверждал, что его проуны спасут мир. Евреям, как и русским, свойственен апокалипсизм, универсальность страдания, безбрежная грусть (самый русский пейзажист – Исаак Левитан). Живут, сосуществуя, два печальных до величия народа, все никак друг друга пережить не могут. Потому – исчезнет один, не станет и другого.
Сложную вещь, хорошую затеяли в Третьяковке. Выставку полотен переломного периода российской истории сопроводили словом, рукописью, книгой. Выйдя из залов, посвященных творчеству сына Мордухая и Сары, искать М. сразу не стал. Изучал расписание мероприятий. «Некто 1917» - название странное. Но объяснить его пытался Велимир Хлебников в публикации «Пощечина общественному вкусу». Хлебников, чуткий к веянию катастрофы, как и Даниил Хармс, завершил вычисление о падении империи за пять лет до случившегося. Проявлял беспокойство. Будучи представителем хрупкого мирка под названием «интеллигенция», знал: висит вместе с братией над пропастью. Спасался кто как может: Велимир – исчислениями, Дягилев – организацией гастролей. В Третьяковке озаботились: а как спасались от того, что сами же и породили? Можно ли было поступить по плану «А»: я тебя породил, я тебя и убью? И был ли запасной план «Б»?
Являюсь продуктом родины. На свет появился в Ленинграде (там же и учился), а проживаю в краях по-азиатски диких. Оттого обрывки мыслей, клочки текстов. Западный технарь Лисицкий из поселка Починок. Так в Дармштадте и не «переплавился». Еврей-то еврей, да из-под Рязани. Туда же – за великой универсальной правдой, страной Беловодье. Верил страстно в абсолют. Утверждал, что его проуны спасут мир. Евреям, как и русским, свойственен апокалипсизм, универсальность страдания, безбрежная грусть (самый русский пейзажист – Исаак Левитан). Живут, сосуществуя, два печальных до величия народа, все никак друг друга пережить не могут. Потому – исчезнет один, не станет и другого.
Сложную вещь, хорошую затеяли в Третьяковке. Выставку полотен переломного периода российской истории сопроводили словом, рукописью, книгой. Выйдя из залов, посвященных творчеству сына Мордухая и Сары, искать М. сразу не стал. Изучал расписание мероприятий. «Некто 1917» - название странное. Но объяснить его пытался Велимир Хлебников в публикации «Пощечина общественному вкусу». Хлебников, чуткий к веянию катастрофы, как и Даниил Хармс, завершил вычисление о падении империи за пять лет до случившегося. Проявлял беспокойство. Будучи представителем хрупкого мирка под названием «интеллигенция», знал: висит вместе с братией над пропастью. Спасался кто как может: Велимир – исчислениями, Дягилев – организацией гастролей. В Третьяковке озаботились: а как спасались от того, что сами же и породили? Можно ли было поступить по плану «А»: я тебя породил, я тебя и убью? И был ли запасной план «Б»?