Москва. 1 – 4 декабря 2017. 40

У Лисицкого строго – на фотоаппарат снимать нельзя. Пожилые смотрительницы напоминают: ни видео, ни фотографии не разрешены. М., не относящий себя к почитателям современного искусства, поднялся на этаж выше, в основную экспозицию. Налаживаю «шпионскую» аппаратуру. «Lumix» прячется в особый футляр. Тайна восприятия произведений, созданных разрушителями академического стиля. Заявка серьезна: академики мастерски воспроизводят «передний» план. Мы же, почитатели прогресса, на передний план внимания не обращаем, но переходим сразу ко второму, третьему измерению. Импрессионисты начали прокладывать путь к иным измерениям, отказавшись от формы. Кого из авангардистов ни возьми – учились неизвестно у кого. Если сталкивались с академическими штудиями, где нужно упорно пахать – съезжали «набок» быстро. С пластической анатомии, с классического рисунка, из-за неумения или лени, мало что восприняли. Уходили с первых курсов сами, выгоняли из-за непосещений, учились, перебиваясь с двойки на тройку. Илья Глазунов не любил аудиторию пластической анатомии в Ленинградской академии художеств, постоянно получал, как и всякая возомнившая о себе посредственность, тройки. Поэтому М., как классный преподаватель рисунка и изображений черепов, мышц, костей, авангард не любит. Дело не в художнике – во времени. Быстрота изменений, их количество. Фотография, кино развивались оттого, что давление общественных подвижек зашкаливало. Тут с блокнотом, с карандашом мало что успеешь отобразить. Что же делать в таком случае художнику? Изображать кубы, линии, пятна, палочки, обрывки газет, объекты, вызывающие быструю неглубокую реакцию обывателя. Нарисует дрянь, выдает ее за отображение состояния духа. Философия экзистенциализма «питается» уродцами Мунка. Авангардисты, закрепившиеся в Германии (Пауль Клее, Марк Брандт), заявляли: их не поймут, не поняв политических, экономических контекстов. Контекст, хоть что-то объясняющий, становился неотъемлемой частью «проунов» и квадратов. Им можно было заболтать отсутствие элементарных навыков в области рисования. Биография Лисицкого туманна. Хилый от рождения. Дородная дама, ставшая супругой, и бесконечные больницы. В Швейцарии, в горах, Лазарь Мордухович лежит в постели. Голова перевязана бинтами, тонкие руки поверх одеяла. У всех, выброшенных несчастным двадцатым веком в зыбкую тень переливающихся красок, требовалось объяснение смыслов. В Баухаусе кучковались неудачники кисти и военные технических специальностей. Кандинский, Лисицкий, Явленский – из России. А архитектор Бем – немец. А Ван-дер-Роэ – голландец. Явленский с Лисицким вписались в историю авангарда оттого, что смыслы, вторые планы зиждились на великом социальном перевороте – революции. Неважно – за или против. Главное – страсть, напор. Энергия. Революция, как первый план, как великий контекст, могла вместить любую бездарь, и она, в лучах ее, становилась заметной. Явленский не был художником. Он – штабс-капитан русской армии. Гордецы-недоучки убеждены: способны создать новую личность. Не просто рисовать, но быть полезными. Функциональность или красота. Мастера Баухауса, с подачи дизайнера Лисицкого, питаются бытом, что и сделало их изобретателями массовых образцов мебели. А еще – мебели, приспособленной для маленьких квартирок. «Икея». Рембрандт также считался новатором. И Мане с «Олимпией». Это полотно Мане оплевывали, стремились порвать. Большинству поколения не нужно никаких картин, никакой серьезной музыки. Начинают интересоваться, почему художникам только греческие образцы подавай. Даже импрессионистов не воспринимают. Разделенный на несколько этапов, авангард (конец XIX века – 1945, 1945 – 70-е годы двадцатого века, 70-е годы – наши дни) заявляет о попытке создания «нового человека», но на самом деле разрушая даже то, что создано до них веками, уныло бурчат: искусство должно нести человеку не красоту, а смыслы, которые неприятны. Комфорт – главное. Дает понимание того, почему появились «новаторы» в области стилистики. «Мазня», - заявляет обыватель. Я как раз такой обыватель и есть.