Москва. 1 – 4 декабря 2017. 36
Евтушенко о Москве, как о гигантской куче милого архитектурного старья: «Москва - из бревнышек сложилась». Или: «Москва сложилась из кривинок всех переулочков своих». Город, как азиатское явление: «Москва сложилась из кривинок, сосновых плах и мостовых». Москва «бунташная», «придурковатая»: «Какие здесь писались книги! Как это после взорвалось! Как в руки прыгали булыги, с боков своих стряхнув навоз!» В общем – перекресток континентов, окраина: «В Москве есть жесткость, есть и женскость, и так черты ее мягки. Неисправима деревенскость зеленых двориков Москвы. Столицы нету нестоличней, но среди всех других столиц Москвы домашнее величье не растворится, устоит».
Идем через стальной мост, нависший над рекой. Небо серо, и лишь в уголке, где-то за надругательством над чувством элементарного вкуса (церетелевский Колумб-Петр), пролился нечаянный свет сквозь нищенскую дырку. Спускаемся с М. по гранитным ступеням к парку, окружающему Дом художника. До конца моста еще метров двести. Благодарность создателям за выгодно подложенную под ноги пешеходов лестницу. Годами греет душу халява пешехода, благодарность за возможность срезать, сократить, обмануть Москву-реку и рычащие стада автомобилей. Удача случая не упразднит. Только случай, чаще горестный, удача же редка и радостна. Одно другого стоит. По традиции, обходим с М. уличных торговцев картинами. Над их лотками возвели полукруглые крыши из плексигласа. Бедняг, рассевшихся на складных стульчиках, хотя бы дождь не мочит, снег не хлещет. Набережная перерыта. Кладут плитку. Созидают прогулочную зону. Из разряда иллюминации, нездоровым светом которой лживый режим старается приукрасить собственное убожество. «Как в руки прыгали булыги», - боится жулье, ярмарки с каруселями в столице устраивает. Картины уличных живописцев ничуть не отличаются от тех, которыми мастера доходной кисти торгуют на Невском. Тут – храм Василия Блаженного или лужковское стыдобище – храм Христа Спасителя. В Ленинграде – Исаакий да Медный всадник.
Деревья в парке голые, торчат штыками. Проходишь метров сто, сворачиваешь направо. «Еще Москва не все сказала, не всех великих родила». К сожалению, столица «россиянии» все сказала в 93-ем: «домашнее величье одолело». Девку можно выгнать из деревни, деревню из девки – никогда. Хабалку можно выкинуть из Москвы, Москву из хабалки – ни в жисть. Истинный москвич сдает недвижимость, проживая во Вьетнаме и Таиланде. От величия остались Древняя Азия, ее узкоглазые дети. Натужно выспренний Евтушенко: «…И снова сложится Москва!» Ни хрена не сложится, да и Евтушенко помер в Америке. Не москвич он был. Такие, как он, «талантливые попрыгунчики», не город, а его «дух» предали. В груди закопошилась жадность. На фронтоне объявление: «Книжная выставка «non fiction». Знакомят с новинками интеллектуальных книжек. Книжки – моя страсть. Собираю их потому, что охоч до чтения. Лишь бы текст был перед глазами, да глаза видели. Боюсь слепоты пуще смерти. В этом смысле я библиофил. Во многом себе отказывая, коплю фолианты, потому что другие ими интересуются все меньше. Элементарная жадность, ибо сегодня информация – это и сила, и оружие, и средство выживания. Здесь я библиоман. Болен «книгобесием». Лапать книжку сложнее, чем женщину. Библиомания (бесовство книжное) в убеждении, что книга существует только для читателя. В обладании печатным текстом проявляется его второе «Я». Чистый эгоизм, не чистый спирт. Книголюбие сродни сребролюбию. Москва меня приучила к этому. Библиотека Академии общественных наук, ИНИОН – вот места, где на сутки забывал о реальности. Смыслы, волнуя жадной страстью, лились в бездонную суму души, как золото в крепкий мешок. Несчастные алхимики. Книга – лаборатория преображения черного значка в супердорогое вещество, по сравнению с которым жалкие намеки халявного золота-серебра – детская забава. Чего только мужики не творят ради женщин! Но чего они не творят ради книг! Они хозяева «процесса» преображения скучной действительности, чистейший опиум для выдающихся эгоистов и собственников. Это Маркс-то боец против капиталистической эксплуатации? Черта-с два! Человек, заявлявший о книгах: «Они мои рабы», капитализм презирал как обстоятельство, мешающее осуществлять истинное рабовладение. Зачем человеческое мясо – истлеет! Но желеобразные сгустки мозга разрождаются смыслами, а они существуют до конца человечества и будут существовать, сохраненные после его исчезновения. Может, и навечно. Вселенная-то, хоть немножко, но осмысленна. Трепещущий от порока библиомании пожиратель текстов опасен графоманством. Выдуваю пузыри текстов. Они лопаются, обдавая меня и немногих окружающих капельками. И я воровал книжки.
Встал в очередь жаждущих погрузиться в печатное слово. М. еле оттащил меня.
Идем через стальной мост, нависший над рекой. Небо серо, и лишь в уголке, где-то за надругательством над чувством элементарного вкуса (церетелевский Колумб-Петр), пролился нечаянный свет сквозь нищенскую дырку. Спускаемся с М. по гранитным ступеням к парку, окружающему Дом художника. До конца моста еще метров двести. Благодарность создателям за выгодно подложенную под ноги пешеходов лестницу. Годами греет душу халява пешехода, благодарность за возможность срезать, сократить, обмануть Москву-реку и рычащие стада автомобилей. Удача случая не упразднит. Только случай, чаще горестный, удача же редка и радостна. Одно другого стоит. По традиции, обходим с М. уличных торговцев картинами. Над их лотками возвели полукруглые крыши из плексигласа. Бедняг, рассевшихся на складных стульчиках, хотя бы дождь не мочит, снег не хлещет. Набережная перерыта. Кладут плитку. Созидают прогулочную зону. Из разряда иллюминации, нездоровым светом которой лживый режим старается приукрасить собственное убожество. «Как в руки прыгали булыги», - боится жулье, ярмарки с каруселями в столице устраивает. Картины уличных живописцев ничуть не отличаются от тех, которыми мастера доходной кисти торгуют на Невском. Тут – храм Василия Блаженного или лужковское стыдобище – храм Христа Спасителя. В Ленинграде – Исаакий да Медный всадник.
Деревья в парке голые, торчат штыками. Проходишь метров сто, сворачиваешь направо. «Еще Москва не все сказала, не всех великих родила». К сожалению, столица «россиянии» все сказала в 93-ем: «домашнее величье одолело». Девку можно выгнать из деревни, деревню из девки – никогда. Хабалку можно выкинуть из Москвы, Москву из хабалки – ни в жисть. Истинный москвич сдает недвижимость, проживая во Вьетнаме и Таиланде. От величия остались Древняя Азия, ее узкоглазые дети. Натужно выспренний Евтушенко: «…И снова сложится Москва!» Ни хрена не сложится, да и Евтушенко помер в Америке. Не москвич он был. Такие, как он, «талантливые попрыгунчики», не город, а его «дух» предали. В груди закопошилась жадность. На фронтоне объявление: «Книжная выставка «non fiction». Знакомят с новинками интеллектуальных книжек. Книжки – моя страсть. Собираю их потому, что охоч до чтения. Лишь бы текст был перед глазами, да глаза видели. Боюсь слепоты пуще смерти. В этом смысле я библиофил. Во многом себе отказывая, коплю фолианты, потому что другие ими интересуются все меньше. Элементарная жадность, ибо сегодня информация – это и сила, и оружие, и средство выживания. Здесь я библиоман. Болен «книгобесием». Лапать книжку сложнее, чем женщину. Библиомания (бесовство книжное) в убеждении, что книга существует только для читателя. В обладании печатным текстом проявляется его второе «Я». Чистый эгоизм, не чистый спирт. Книголюбие сродни сребролюбию. Москва меня приучила к этому. Библиотека Академии общественных наук, ИНИОН – вот места, где на сутки забывал о реальности. Смыслы, волнуя жадной страстью, лились в бездонную суму души, как золото в крепкий мешок. Несчастные алхимики. Книга – лаборатория преображения черного значка в супердорогое вещество, по сравнению с которым жалкие намеки халявного золота-серебра – детская забава. Чего только мужики не творят ради женщин! Но чего они не творят ради книг! Они хозяева «процесса» преображения скучной действительности, чистейший опиум для выдающихся эгоистов и собственников. Это Маркс-то боец против капиталистической эксплуатации? Черта-с два! Человек, заявлявший о книгах: «Они мои рабы», капитализм презирал как обстоятельство, мешающее осуществлять истинное рабовладение. Зачем человеческое мясо – истлеет! Но желеобразные сгустки мозга разрождаются смыслами, а они существуют до конца человечества и будут существовать, сохраненные после его исчезновения. Может, и навечно. Вселенная-то, хоть немножко, но осмысленна. Трепещущий от порока библиомании пожиратель текстов опасен графоманством. Выдуваю пузыри текстов. Они лопаются, обдавая меня и немногих окружающих капельками. И я воровал книжки.
Встал в очередь жаждущих погрузиться в печатное слово. М. еле оттащил меня.