Москва. 1 – 4 декабря 2017. 24
Ехали в Абрамцево – лоточники, скрипачи, денег хотели. Едем обратно и – никого. Контролеры прошли туда-сюда. Дамочки «с секретом» притихли. Обсудить бы с братом парочку: дорогие шубы, золото на пальцах. В ушах. Фирменные джинсы, как занесло в старенький вагон? Сказал бы М.: «Выпили крепко, повздорили с ухажерами, да и поперлись в Москву вместе с простолюдинами». А он бы ответил: «Дорогие, б… Еще немного – и пенсия. У таких она только в кино, как в фильме «Откройте, полиция!» с Нуаре. Цены начали на тела падать. Безропотно станут продавать себя за копейки. Лучше бы шли натурщицами к нам, в Академию. Объяснял бы будущим живописцам на блеклых телах, где какая мышца, как правильно нарисовать». Может, так не сказал бы. Но усталый мозг весело «раздевает» соседок: скидывает шубки. Блузки, джинсы, сапоги. Сдирает нижнее белье. Ну, хватит. Но воображение «несется вскачь» - убираю кожу. Остается страшное, склизкое мясо, скрученное жгутами вдоль костей. Ужасен оскал незащищенных челюстей и белки глаз в кровавых яминах: белки ослепительны, зрачки, в страдании плоти, пронзительные, как лазерные прицелы. Сидят чудища на деревянных лавках, истекают густеющие лужи крови на полу. Внук Фрейда – Люсьен. Изображение голых. Человек без кожного покрова убог. Даже инстинкты, внутренне засевшие в уродливых персонажах внучка, жалки. Человеку без кожи жить недолго. Человеческое – кожа, а не инстинкт или мысль. Что делал Люсьен с несчастным соцработником Ли Боури? Превратил в профессионального натурщика. Коверкая тела представителей среднего класса – адвокаты, управленцы средней руки, успешные тетки-менеджеры. «Кожа» социального ненадежна. Разденем-ка благопристойного господина, привыкшего к дорогим пиджакам, итальянским галстукам, дорогой туалетной воде. Вышибем изо рта фарфоровые челюсти. За что цепляться жалким останкам? Только за гротескно нарисованные гениталии. Разум – не «друг» человеку, не страховка от смерти. Бездонное влагалище, шланг пениса – всё, на большее рассчитывать не стоит. Бедные сочетатели христианства и социальной справедливости! В музеях Ватикана висит яростный Жорж Руо. Бедняга, следуя мифу Платона об уродливом Эроте, мучился не красотой, а попытками нарисовать веру. В ответ же – Люсьен Фрейд. Тоже творил не на продажу. Кто же приобретет монстров! Помня не о Платоне – о Дьяволе, удачнее выразил в картинах смерть, не любовь. Не атеист – яростный агностик: бог лишь миф. Существует оттого, что «слеплен» в кустарном мозгу «гомо сапиенса».
Брат спит. Электричку дергает при отправлении с очередного полустанка. М., пробормотав невнятно, изменил, не просыпаясь, положение головы. Встрепенулись дамы. Смотрят друг на друга постепенно «накаляющимися» взглядами. Та, что доставала Наташку, обиделась: «Ты, товарка, не смотри отсутствующими зенками, не надо. Знаю тебя, сучку. Все беды из-за тебя». Соседка выражения не меняет, уставилась в одну точку. Смотрит мутно, тяжело. Кажется – блеванет. Пронесло. По-прежнему от подружек – мягкий запах духов, хорошего алкоголя, сигареток «Лэйс». Вдруг, соседка Люда, взвиваясь: «Сидишь, трындишь! В чем виновата? Хотела, чтобы я под юбку к тебе полезла на глазах жирных хренов? Греха не стыжусь. А вот грехом бравировать – стыд». И дальше: «И ты мне про грех? А наши разговоры, чувства? Не молодые ведь. И похоть тяжела в наши-то годы». Очнулся М., уставился на почти орущих, в зыбком свете, друг на друга женщин в золоте. Не к месту, громко: «Похоть? Кто сказал? О чем?» Мне смешно. Тетки увидели улыбчивую рожу в морщинах, одновременно выдохнули: «Черт! Сволочь! Чего лыбишься? Съездить бы тебе по морде!» Почти хохочу: «За что? Что сделал? Еду тихо». Орут: «Поганец – он «тихо едет!» «Тихие ездоки», скромняги пакостные, у, грязные». Дружно встали, а вот шли, покачиваясь на каблучках, так что вздрагивали гривы волос, длиной до задниц – чуть качнет вагон – свалятся. Поезд прибывал на Ярославский вокзал. Шаркаем подошвами по перрону среди редких пассажиров. Ныряем в переход. В конце видим спутниц. Стоят на слякотной плитке подземелья, страстно целуются, сосутся, мелькают длинные влажные языки.
Брат спит. Электричку дергает при отправлении с очередного полустанка. М., пробормотав невнятно, изменил, не просыпаясь, положение головы. Встрепенулись дамы. Смотрят друг на друга постепенно «накаляющимися» взглядами. Та, что доставала Наташку, обиделась: «Ты, товарка, не смотри отсутствующими зенками, не надо. Знаю тебя, сучку. Все беды из-за тебя». Соседка выражения не меняет, уставилась в одну точку. Смотрит мутно, тяжело. Кажется – блеванет. Пронесло. По-прежнему от подружек – мягкий запах духов, хорошего алкоголя, сигареток «Лэйс». Вдруг, соседка Люда, взвиваясь: «Сидишь, трындишь! В чем виновата? Хотела, чтобы я под юбку к тебе полезла на глазах жирных хренов? Греха не стыжусь. А вот грехом бравировать – стыд». И дальше: «И ты мне про грех? А наши разговоры, чувства? Не молодые ведь. И похоть тяжела в наши-то годы». Очнулся М., уставился на почти орущих, в зыбком свете, друг на друга женщин в золоте. Не к месту, громко: «Похоть? Кто сказал? О чем?» Мне смешно. Тетки увидели улыбчивую рожу в морщинах, одновременно выдохнули: «Черт! Сволочь! Чего лыбишься? Съездить бы тебе по морде!» Почти хохочу: «За что? Что сделал? Еду тихо». Орут: «Поганец – он «тихо едет!» «Тихие ездоки», скромняги пакостные, у, грязные». Дружно встали, а вот шли, покачиваясь на каблучках, так что вздрагивали гривы волос, длиной до задниц – чуть качнет вагон – свалятся. Поезд прибывал на Ярославский вокзал. Шаркаем подошвами по перрону среди редких пассажиров. Ныряем в переход. В конце видим спутниц. Стоят на слякотной плитке подземелья, страстно целуются, сосутся, мелькают длинные влажные языки.