Заметки на ходу (часть 505)
Горка крутая, на ней не было домов. Внизу, у подножия, раскинулся Париж. Ниже базилики смотровая площадка с увеличительными трубами. Кидай еврики – и смотри. Монеток не бросал, но первая же труба была в рабочем состоянии – все увеличивала. Ни одного просвета между домами. Чуть слева, если смотреть на город от входа, в город врезался лесной массив. Лес находился на небольшом холме, и этот холм, так же, как и Монмартр, со всех сторон омывало море жилья.
Ни одной ржавой крыши. Отсутствие ржавчины и облупленной штукатурки придавали городу праздничный вид. Небо покрыто дождевыми тучами. Несмотря на это, Париж выглядел светлым.
В городе сконцентрировано богатство, копившееся столетиями. Сюда шли потоки материальных ценностей со всего мира. Париж да Лондон. Чего же городу не выглядеть веселым?
Медленно «уходили» негры-казаки. У Парижа, даже в подзорную трубу, не видно края. Ткут дорожки на пол. Или сшивают из разных лоскутков. Здесь расстилалось домотканое полотно – и светлое, и пестрое. Видеть цвет рукотворного полотна, плотность, насыщенность человеческой жизни доставляло радость.
В цветных стежках и квадратиках набухали «узлы» – темные, грозные – махина Нотр-Дам, башни Эйфелева и Монпарнасская. Обойдя базилику – со всех сторон видел веселое лоскутное одеяло. В дымке вставала громада района Дефанс.
Серое небо не уменьшало живости городского полотна. Вспомнился Дюма-отец, хитрюга Скапен и Луи де Фюнес. Друзья-романтики Виктора Гюго – Альфред де Виньи, молоденький поэт де Мюссе. Его любовь с Жорж Санд и ее дизентерия, которая чуть не прервала бурный роман.
Тяжело пробивались к славе и деньгам Золя, Мопассан и, конечно же, Бальзак, явившийся в Париж из провинциального Тура и затеявший «Человеческую комедию». Французы, со своими романами, начали эпоху сериалов. Для бесконечных серий служили газетные страницы.
По крышам бродили тени от туч. Кое-где шел дождь – водная пыль соединила тучи и город. Но вот от башни Монпарнас до Эйфелевой башни лег узкий, как лезвие ножа, солнечный проблеск. Золотой водопад, сквозь тучи, узким жалом опасно и нежно ползет по крышам домов в направлении Монмартра.
Случилось чудо - солнечный свет дополз до кромки дождевого полотна. Солнце и дождь мгновение держали равновесие, и затем, на стыке, расцвела роскошная радуга. В подзорную трубу зрелище красиво. Перед окулярами висела ветка дерева с готовыми выплеснуть зеленые листочки почками. Цветное месиво стен, окон, решеток, дымовых труб и красных крыш. Лесистый холм. Снова цветное пятно. Серое небо, бурлящие тучи и столб радуги, вырывающийся из скопления домов и улиц и растворяющийся в вышине.
Спускались вниз мокрыми улицами. Тротуары отражались в малюсеньких витринах мастерских. В одной бородатый мужик рисовал лошадей. Карандашом. Большой лист белого ватмана (готовая работа) забран в застекленную рамку. Голова лошади «анфас». Морда тонкая, нервная. Грива упала на глаза. Лошадь похожа на актрису Мирошниченко.
В соседней мастерской, на треноге, в глубине комнаты, стоял холст, изображены золотые девушки. Голые, но при этом целомудренные. В руках держат алые яблоки, подернутые золотой пыльцой. Предлагают их друг другу.
Глядя на позолоченных девушек, потерял из виду товарищей. Ну и бог с ними. Необязательные мысли. Про Альбера Камю. За Камю вылезал Юрген Хабермас, а дальше шли унылые Вебер с Поппером. Очень кстати в компании с золотыми девушками и чистой мостовой. Писатели и художники, по мысли этих деятелей, несут ответственность перед обществом. Хотя бы перед «золотыми девушками».
Ни одной ржавой крыши. Отсутствие ржавчины и облупленной штукатурки придавали городу праздничный вид. Небо покрыто дождевыми тучами. Несмотря на это, Париж выглядел светлым.
В городе сконцентрировано богатство, копившееся столетиями. Сюда шли потоки материальных ценностей со всего мира. Париж да Лондон. Чего же городу не выглядеть веселым?
Медленно «уходили» негры-казаки. У Парижа, даже в подзорную трубу, не видно края. Ткут дорожки на пол. Или сшивают из разных лоскутков. Здесь расстилалось домотканое полотно – и светлое, и пестрое. Видеть цвет рукотворного полотна, плотность, насыщенность человеческой жизни доставляло радость.
В цветных стежках и квадратиках набухали «узлы» – темные, грозные – махина Нотр-Дам, башни Эйфелева и Монпарнасская. Обойдя базилику – со всех сторон видел веселое лоскутное одеяло. В дымке вставала громада района Дефанс.
Серое небо не уменьшало живости городского полотна. Вспомнился Дюма-отец, хитрюга Скапен и Луи де Фюнес. Друзья-романтики Виктора Гюго – Альфред де Виньи, молоденький поэт де Мюссе. Его любовь с Жорж Санд и ее дизентерия, которая чуть не прервала бурный роман.
Тяжело пробивались к славе и деньгам Золя, Мопассан и, конечно же, Бальзак, явившийся в Париж из провинциального Тура и затеявший «Человеческую комедию». Французы, со своими романами, начали эпоху сериалов. Для бесконечных серий служили газетные страницы.
По крышам бродили тени от туч. Кое-где шел дождь – водная пыль соединила тучи и город. Но вот от башни Монпарнас до Эйфелевой башни лег узкий, как лезвие ножа, солнечный проблеск. Золотой водопад, сквозь тучи, узким жалом опасно и нежно ползет по крышам домов в направлении Монмартра.
Случилось чудо - солнечный свет дополз до кромки дождевого полотна. Солнце и дождь мгновение держали равновесие, и затем, на стыке, расцвела роскошная радуга. В подзорную трубу зрелище красиво. Перед окулярами висела ветка дерева с готовыми выплеснуть зеленые листочки почками. Цветное месиво стен, окон, решеток, дымовых труб и красных крыш. Лесистый холм. Снова цветное пятно. Серое небо, бурлящие тучи и столб радуги, вырывающийся из скопления домов и улиц и растворяющийся в вышине.
Спускались вниз мокрыми улицами. Тротуары отражались в малюсеньких витринах мастерских. В одной бородатый мужик рисовал лошадей. Карандашом. Большой лист белого ватмана (готовая работа) забран в застекленную рамку. Голова лошади «анфас». Морда тонкая, нервная. Грива упала на глаза. Лошадь похожа на актрису Мирошниченко.
В соседней мастерской, на треноге, в глубине комнаты, стоял холст, изображены золотые девушки. Голые, но при этом целомудренные. В руках держат алые яблоки, подернутые золотой пыльцой. Предлагают их друг другу.
Глядя на позолоченных девушек, потерял из виду товарищей. Ну и бог с ними. Необязательные мысли. Про Альбера Камю. За Камю вылезал Юрген Хабермас, а дальше шли унылые Вебер с Поппером. Очень кстати в компании с золотыми девушками и чистой мостовой. Писатели и художники, по мысли этих деятелей, несут ответственность перед обществом. Хотя бы перед «золотыми девушками».