Москва. 1 - 4 декабря 2017. 6
Куртка пуховая, модная. Мать. Старается, чтобы М. выглядел стильно. Кажется, легко одет, но брат уверяет: на гагачьем пуху. В руках - пакет с работами. Выходим к зданию метрополитена. Ныряем под землю. Небо начинает чуть-чуть синеть, и безусловное доверие к фонарям начинает таять. Рано утром, в субботу, даже на «Комсомольской» народа немного. Поезд метро - единый длинный вагон. Можно пройти состав из конца в конец. Сидят мужики в робах, устали, спят, положив головы друг другу на плечи. Запах машинного масла. Отдельные станции работают не в полную силу, идет ремонт эскалаторов. Вот рабочие и переезжают со станции на станцию. Станция метро «Курская», народу чуть больше. И - на «Партизанскую». Предупреждение: станция имеет три пути, будьте осторожны. Под землей установлен памятник Зое Космодемьянской. Девушка-боевик в сапогах, фуфайке, с короткой стрижкой, прислонена к колонне. Колонны не круглые - квадратные. Изваяние кажется вжатым в ровную поверхность пестрого облицовочного камня. На верху лестницы каменная группа решительных лесных бойцов. Есть и каменный дед в ушанке. Изваяния покрыты грубой золотой краской, как цементный монумент в глухой деревне. Выйдя на поверхность, брат замечает ресторан, возведенный совсем недавно. Ворчит: «Москва - суматошна обликом. Временные волдыри «выскакивают» каждый год. Церковку взгромоздили, а вокруг дома, домики, домушки-сараюшки. В соседней слободке завидуют - надо бы церквушку побогаче. Строят. И опять, вкруговую, дома-домушки. Лихорадка понтов, никакого плана. Храмы сносили, да не снесли. Вон храмов, сколько осталось - подновлены, подкрашены. Москва волдырями многовековой болезни вспухла. А ведь - лицо государства, гордость народа. Гордость - Кривоколенный переулок! Не лик, а задница старца. После войны - восемь высоток. Одну, в Зарядье, так и не соорудили. А семь - в пику американцам. В войне победили - великие! Линейку для подражания выбрали американскую. Не хуже буржуев высотки строим, прекраснее. Не «Эмпайр Стейт Билдинг», а громадина на Кудринской площади. Ладно, церкви. Якобы, к Богу. Сталинские высотки истину открыли: не к Богу, а имперский понт. Памятник Великой Победе. А вокруг «высоток» еще большими пупырьями пошла. Вспухало вокруг «заноз» позднего сталинского ампира. И - слом. Люблю Измайлово за простоту. Небоскребы восьмидесятых – «Альфа», «Бета», «Гамма» - раскаленными неоном пластинами прилажены к вековечным столичным гноищам. Смотри, как небо шипит. Ветрено, а в взлохмаченные тучи впиваются столбы синего рассветного воздуха». Я: «Брось, больному городу - больные люди. Сейчас коньяку куплю, пепси-колы, распогодится. Вон наш «Магазин домашней еды». М.: «Еды покупать не нужно. Мама всего наготовила - хлеб, мясной рулет, а коньячок не помешает». Магазин длинен, словно барак. Берем все, что нужно, выходим с другого конца (там - лаваш, шаурма, чебуреки и пиво. Кучкуются нищие мужчинки, торгуют южные юноши). Корпуса четырехзвездочного отеля подсвечены мощными прожекторами. Корка мокрого льда лужи, и воду бьет мелкая рябь. Корпус «Альфа» облит электрической голубизной. Наша «Вега» сверкает прогорклым фиолетом. Черный куб киноконцертного зала. Для восьмидесятого года прошлого века - круто. Сегодня - прямоугольники домино, поставленные «на попа». Московская особенность присутствовала в полной мере во времена легендарного лужковского Черкизона. Громады «Измайлово» истекали по кругу гноищем грязного торгашества. Снесли - пустырь. Чуть поодаль - фальшивые пряники измайловских теремов. Девяностые Лужка - помойка, не город. Двухтысячные Собянина - не столица, сувенирная лавка, ложки - матрешки. Над входом в «Вегу» - широкий козырек, подходы к дверям застланы темно-синим синтетическим покрытием. Ряды забегаловок. Одна роскошно наименована: «Сармат». Вертящиеся двери не работают, проходим сбоку, через обычные. На стене - огромный плазменный телик, на котором веселится китайская семья. Все в красной униформе, а маленький мальчик лыбится сквозь тяжелые очки, мурлычет: «Ся…я…а…ец».