Москва. 1 - 4 декабря 2017. 5
Под утро не снилось ничего. Последние три часа спал, как младенец. Никакого храпа. Встал за час до семи. И даже побрился. «Lumix» вытащил из футляра, засунул в карман куртки. Вспомнил про два яблока. Одно съел, поднял штору на окне, впустив в вагон первые блики желтых фонарей. Без пятнадцати семь одет, готов тут же смыться. Когда поезд остановился, вступил в сырую темень утра. Гулял ветер, тепло, снег держался на платформе, как умирающий раненый боец - истерзан, в темных пятнах. А у меня - германские ботиночки сырость не берет. Под крышей, нависшей над платформой, ветра не ощущается. Горит синим надпись «Столовая». В основном на вокзале восточные названия, типа «Шаурма». При Лужкове - убогие забегаловки, закутки, газетные ларьки из пенопласта. Провинциально, временно. Сейчас, при Собянине, цивильно - каменные помещения с огромными окнами. Внутри - выпечка, кофеварки, никелированная мебель. В продавцах - азиаты. Посетителей немного. Женщина, устав, стянула платок. Спутанные волосы. Чемодан. Ест что-то из пластиковой коробки. Парень, с пол-литровым стаканом кофе - потягивает, уставившись в ноутбук. Лицо напряжено - то ли письмо любовное строчит, то ли работает. Стайка грузчиков. Таксисты - вкрадчивы, как продавцы краденого. В девяностых, на Казанском стояли мужики с бумажками в целлофане: «Куплю серебро, золото, часы». В метро не спускаюсь (в переход до Ленинградского вокзала можно попасть прямо от поездов). Ухожу влево, минуя охрану в черных бейсболках. По путепроводу бежит электричка, мелькает освещенными пустыми вагонами. Памятник российским созидателям железных дорог. На Комсомольской площади снега нет, жирный блеск асфальта подсвечивает стены гостиницы «Ленинградской», зданий вокзалов, втиснутыми на площадь фасадами. Ленинградский вокзал сияет во тьме бело-желтым. На белой башне, стилизованной под Кремлевскую, читаю: «Кафе «Легендарная чебуречная». Спускаюсь в длинный подземный переход. Под землей - свет, как в пустой операционной. Зудят светильники. Длинный ряд автоматов, заполненных маленькими бутылочками с надписями на японском языке. Тут нищие особенно живописны, покорны. Ничего не просят, ибо в отключке, окружены пластиковыми бутылками, фанфуриками. Возле одного, обоссанного, лежит недоеденная булка. У Ленинградского вокзала снова грузчики с большими тележками. Брат прибыл в столицу на десять минут раньше и, наверное, уже ждет. Охрана. Рамка. Рюкзачок просвечивают в камере с бегущей лентой. Старое здание не тронули. Новый пристрой забит стальными конструкциями, составляющими дополнительный этаж. На Казанском приближение Нового года не ощущается, а тут, в витринах магазинчиков, праздничное буйство - поролоновый снег, елки, шары, рогатые олени, сани с Дедом Морозом и курносой Снегурочкой. А говорят, секса у нас не было. Санта Клаус одинок, печально таскает мешки с подарками. Наши мешочники - парами. Дед, обучая ремеслу, столетиями таскает за собой неувядающую внучку в голубом. Нехорошая мысль об инцесте. Слева, на железных штангах, копии со старинных гравюр: конка на Невском, паровоз с огромной трубой - дым стелется по заснеженной степи, аккуратный деревянный полустанок. Ленинский бюст убрали-таки, сволочи. Передо мной приземистый мужчина в черном плаще, модной кепке. Тащит футляр с виолончелью. Заходит во все магазинчики. В сувенирном ларьке разглядывал позолоченную лошадь, задумчиво теребя бородку. И снова, озабоченный, выходит с футляром из магазина игрушек, как-то умудрившись обогнать меня. Не по себе стало. Тем более, что игрушечный продавец запускал под своды зала китайский вертолетик с зелеными лампочками. В прошлом году, прямо на полу у магазинчика Барби нарезала круги на велосипеде, колеса блестели красным. Ноги куклы сгибались в коленях. Балерина кружилась, приседая на подставке. Этой зимой осталась суетливая велосипедистка да странный музыкант в черном. Вот и М.. Крепко обнявшись, целуемся.