Москва. 1 - 4 декабря 2017. 2
Полчаса до отхода поезда. В вагоне загорелся свет. Появилась женщина в форменной одежде, на голове шапка-кубанка с железнодорожной кокардой. Тут подошла еще публика - улыбчивые девушки скромно подхихикивали парню. Тот говорил: «А давайте фотографироваться на прощание». Черно-белые фотки семидесятых: люди не кривляются, их снимают, стоят прямо, не выгибаются. Теперь, фотографируясь, встают неестественно. Особи женского пола поголовно ощутили себя фотомоделями - ручка крючком, ножка кренделем. Волосы распущены, шея искручена, словно резинка. Обладательнице кажется: так ей удастся поэффектней «выстрелить» улыбкой, вызывающими глазами из-под обильно обмазанных черных ресниц. Девушки лишь казались простушками. Головка к головке, приобнялись, в улыбочках - нечто порочное. Раздевающая скромность. Возбуждающая наивность. Так в фильме Глеба Панфилова про Гришу Распутина (там - великолепный Петренко): молоденькая б…, в платьице гимназисточки, встречает мужика.
Девушки у поезда знают толк. Снимающий оказался знатоком порочных тонкостей - запрыгал, задрыгал ногами. Присядет - вскочит с фотоаппаратом. Прямо Уорхол в студии. Тут мобильник затрезвонил, парень отвлекся, девушки притушили «огонек», скрылись в раковине наигранной неискушенности. А мужчина, веселый, крепкорукий, хмыкнув: «Смелость города берет», подтянулся на поручнях, заскочил в тамбур. Рыжая тихоня ожила, засуетилась: «Давай, Коля, загружайся!» У ограды множество мешков, набитых мягким. Скромница, проявляя хватку, закидывает мешки «Коле». Кидает и кидает. Целую гору набросала. Выскочила проводница в кубанке: «Чего делаешь? Не открыто», - орет. «Коля» смеется: «Так открывай! Если бы у меня жена так открывала, до сих пор без детей бы ходил». Другая проводница, без слов, проверила у мужчины билет. Оказалось, монахиня и шустрый едут со мной в одном закутке. Подняли железку, что мешала забираться по лестнице в вагон. Ее «челюсть» распахнулась, готовая проглотить людское мясо. Забираемся. За мной - пара пожилых. Порочные скромницы, их сопровождающие. Подозрительный тип в мохнатой кепке.
Никогда не встречал в поездах высоких проводниц. Да и проводники какие-то хилые. Наши же - стандарт. Бывалые, крепкие, ухватистые. Попав на свое место, немедленно скидываю куртку (ее, шапку, шарф, свитер закидываю на третью полку). Черные штаны, только сегодня выглаженные супругой, вешаю на железную скобку над полкой. Из ботинок достаю стельки, снимаю носки, надеваю легкие тапочки. Стельки и носки раскладываю по батарее. Пусть сушатся. Остаюсь в рубашке, подштанниках. Они выглядят, как спортивные шаровары. Паспорт прячу в рюкзак, билет оставляю на столике. Туда же выставляю бутылку с квасом. Полку, что над спальным местом, заполняю легкой книжкой одного едкого литературного критика, ручкой, записной книжкой, упаковкой снотворного, очешником. Забиваюсь в угол, утыкаюсь в текст. В восемь вечера, на остановке в Канаше, поем, таблетку выпью. Рассчитываю протянуть в полудреме часов девять. Устал на работе.
«Монахиня» озабочена расфасовкой мешков. Меня согнали с полки, рассовали мешки вместе с «Колей». Сама рыжая на противоположном месте. И там все забили. А также третью полку. Полка, где лежит куртка, заполнилась наполовину. Я не позволил занять всю ее. Пусть моя куртка там лежит. Пара старых заняла боковые места. Пожилая оповестила: «Всегда с мужем берем боковые. Он - наверху. Там цены на билет дешевые. Я - внизу. Можно посидеть, поговорить, чаю спокойно напиться». Кто-то, из-за перегородки, разговор поддержал: «У туалета верхняя полка - всего девятьсот рублей. Не шесть суток ехать. Ночь потерпеть можно».
Спустился на платформу, пока граждане устраиваются. Трое полицейских с трудом сдерживают яростно орущего молодчика с лицом водителя-дальнобойщика. У него аж пена в уголках рта, орет: «Е…л вашего П… Сука! Никакой он не раб на галерах. Это я у него в холопах». Молодчика служилые таскают туда-сюда. Он - все то же: про галеры и Крым, которыми «народ дурят». - «Специально таскают, - думаю, - на живца. - Авось клюнет кто-нибудь».
Замерзнув, забираюсь внутрь. Там молодица в шортах пытается втиснуть чемодан между баулами рыжеволосой и весельчака. Скидывает с презрительным видом поролоновые матрасы, обтянутые черной материей. Расстилает постель. Сапоги забрасывает на третью полку, чем вызывает неудовольствие окружающих. На что гражданочка мстительно заявляет: «Не дворяне, чай. Не выделывайтесь, перетерпите».
Девушки у поезда знают толк. Снимающий оказался знатоком порочных тонкостей - запрыгал, задрыгал ногами. Присядет - вскочит с фотоаппаратом. Прямо Уорхол в студии. Тут мобильник затрезвонил, парень отвлекся, девушки притушили «огонек», скрылись в раковине наигранной неискушенности. А мужчина, веселый, крепкорукий, хмыкнув: «Смелость города берет», подтянулся на поручнях, заскочил в тамбур. Рыжая тихоня ожила, засуетилась: «Давай, Коля, загружайся!» У ограды множество мешков, набитых мягким. Скромница, проявляя хватку, закидывает мешки «Коле». Кидает и кидает. Целую гору набросала. Выскочила проводница в кубанке: «Чего делаешь? Не открыто», - орет. «Коля» смеется: «Так открывай! Если бы у меня жена так открывала, до сих пор без детей бы ходил». Другая проводница, без слов, проверила у мужчины билет. Оказалось, монахиня и шустрый едут со мной в одном закутке. Подняли железку, что мешала забираться по лестнице в вагон. Ее «челюсть» распахнулась, готовая проглотить людское мясо. Забираемся. За мной - пара пожилых. Порочные скромницы, их сопровождающие. Подозрительный тип в мохнатой кепке.
Никогда не встречал в поездах высоких проводниц. Да и проводники какие-то хилые. Наши же - стандарт. Бывалые, крепкие, ухватистые. Попав на свое место, немедленно скидываю куртку (ее, шапку, шарф, свитер закидываю на третью полку). Черные штаны, только сегодня выглаженные супругой, вешаю на железную скобку над полкой. Из ботинок достаю стельки, снимаю носки, надеваю легкие тапочки. Стельки и носки раскладываю по батарее. Пусть сушатся. Остаюсь в рубашке, подштанниках. Они выглядят, как спортивные шаровары. Паспорт прячу в рюкзак, билет оставляю на столике. Туда же выставляю бутылку с квасом. Полку, что над спальным местом, заполняю легкой книжкой одного едкого литературного критика, ручкой, записной книжкой, упаковкой снотворного, очешником. Забиваюсь в угол, утыкаюсь в текст. В восемь вечера, на остановке в Канаше, поем, таблетку выпью. Рассчитываю протянуть в полудреме часов девять. Устал на работе.
«Монахиня» озабочена расфасовкой мешков. Меня согнали с полки, рассовали мешки вместе с «Колей». Сама рыжая на противоположном месте. И там все забили. А также третью полку. Полка, где лежит куртка, заполнилась наполовину. Я не позволил занять всю ее. Пусть моя куртка там лежит. Пара старых заняла боковые места. Пожилая оповестила: «Всегда с мужем берем боковые. Он - наверху. Там цены на билет дешевые. Я - внизу. Можно посидеть, поговорить, чаю спокойно напиться». Кто-то, из-за перегородки, разговор поддержал: «У туалета верхняя полка - всего девятьсот рублей. Не шесть суток ехать. Ночь потерпеть можно».
Спустился на платформу, пока граждане устраиваются. Трое полицейских с трудом сдерживают яростно орущего молодчика с лицом водителя-дальнобойщика. У него аж пена в уголках рта, орет: «Е…л вашего П… Сука! Никакой он не раб на галерах. Это я у него в холопах». Молодчика служилые таскают туда-сюда. Он - все то же: про галеры и Крым, которыми «народ дурят». - «Специально таскают, - думаю, - на живца. - Авось клюнет кто-нибудь».
Замерзнув, забираюсь внутрь. Там молодица в шортах пытается втиснуть чемодан между баулами рыжеволосой и весельчака. Скидывает с презрительным видом поролоновые матрасы, обтянутые черной материей. Расстилает постель. Сапоги забрасывает на третью полку, чем вызывает неудовольствие окружающих. На что гражданочка мстительно заявляет: «Не дворяне, чай. Не выделывайтесь, перетерпите».