i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Сундучок зеваки. 58. Горюнов верченый

Ларс фон Триер все хочет уйти от театра. И – не может. Получается шараханье. Триер и так не очень сильный кинорежиссер (скорее, мода). По самую печенку заберется в то, что считается им кинематографией («Пять препятствий») – и вылетает оттуда, как мячик, на театрально-условные подмостки «Догвилля» вместе с не имеющей никакого отношения к театру милашкой Николь Кидман. Уж не знаю, чего там мудрил с компьютером Ларс – сельский клуб он и есть сельский клуб. Вот Козинцев – органичен. «Гамлет» - театральная пьеса – а как смотрится на киноэкране. И «Король Лир». Предчувствие – спектакль более далек от кино, чем от музыки. Даже крепкий фильм Элиа Казана «Трамвай желания» (по Уильямсу) тяжело дался Марлону Брандо, да и самой Вивьен Ли. Американский кинематограф вообще малотеатрален (скорее, антитеатрален). А тут, в этом целлулоидном царстве, топчется среди мотков пленки хитрый датчанин, выгребая с голливудских полок крохи театральности вместе с пылью. Насколько тяжело экранизировать литературные произведения! А здесь из-за обманчивой похожести театральной постановки и кинофильма большинство и попадается. И – провал. В театре – особенно русском – пространство сцены страшно условно. Первые немые фильмы просто задыхались в этой грубо воспроизведенной условности – герой-любовник, простушка-бедняжка, бумажные цветы, картонные цилиндры, нечистые манжеты. Понадобился супер-мотор веселой до гениальности бригады (прежде всего Чарли Чаплин, потом уже Бастер Китон и другие), чтобы киноактеры стали оживать именно на плоскости (хоть и со временем озвученной и даже цветной) пленки, а после в цифре. Нет сцены. Нет зрителя. Иногда есть декорация и воздух. И, конечно же, никаких зрителей. Актер, играя перед кинокамерой, представляет зрителя. Он играет перед картинкой в своей голове, то есть перед тем, что уже отыграно в твоей головушке.

В театре нет главной условности кино – там нет представленного тобой и по твоему хотению зрителя. Там, при всей условности сценической обстановки (даже в тисках сцены-тюрьмы) – перед тобой живой зритель. Не надо ничего выдумывать. Нужно растворяться в зрителе. 10 человек – растворись в десяти. 100 – в ста. 1000 – в тысяче. Условность сцены – мощная пружина, что выталкивает актера к зрителям. Без подробностей. Это Кира Муратова может (на пару с Сокуровым) чисто кинематографически исследовать человеческие лица, ползая камерой по морщинкам и прядкам. На сцене с лицом заигрываться нельзя. На сцене ты раздет. Оттого так часто одежда в театрах столь условна. Зачем? И для внутреннего (особо изощренного глаза) зрителя – актер или актриса раздеты. В театре актер обречен играть телом. В русском драмтеатре, в Чебоксарах, видел Баулину. Человек грузный, немолодой. Играет тетушек. Но тело-то как «играет» у мастерицы. Лицо-то как надрессировано. Колыхнулась – и в точку. В это мгновение именно в этом месте должны быть рука. А вот здесь нога. И даже губы должны открываться именно так, а не иначе. Возникает чудо. Тело актера, как в замедленной фотосъемке, оставляет многочисленные следы там, где физически уже отсутствует. Вот те богатства, что выбрасывает актер в зал, выталкивает и пропихивает. Цветные осколки, линии от черта-лицедея сыплются, буквально рушатся в глаза и уши внимательного зрителя. Как тяжело быть театральным актером. Куда там кинокривлякам. Ломай себе комедию перед похмельным режиссером, да перед самим собой. А в театре? Разбери себя по частям. Прицелься. Подумав – разбросай куски сценического образа, принужденного слетать с материальной основы – тела. Заверти вихрь движений и слов (или намеренного отсутствия движения и слов) так, чтоб зрителю стало жарко и захотелось рыдать от живого тела спектакля, от пляшущих обломков, сцепившихся в удивительном хороводе театра. Козинцев умел ставить в кино драмы. У него – перед актерами (Смоктуновский) – не было никого. Но тела актеров в свинцовом воздухе вращались с бешеной скоростью мнимого зрительского присутствия. Гамлета (Смоктуновский) – играть, по мне, нельзя. Но в реальности Козинцевского фильма – можно. В Чебоксарах такую чертову карусель может затеять один актер – Николай Горюнов. Вот чертяка. Вот умница. Жаль, режиссер сработал неудачно (Красотин-мл.). Какой из Горюнова парижский чертежник Давид? Что за архитектор-неудачник, мечтатель-романтик? Ну – неправда! В пьесе Ива Жамиака «Азалия» (вполне себе сентиментальная, добрая пьеска – не Ионеско!) ртутный малыш Горюнов – ни к селу, ни к городу. Он – с тяжелой челюстью, острыми скулами, впавшими глазками – бьющийся в трагических конвульсиях, то ли русский, то ли чувашский скоморох. Как великолепный Ролан Быков в «Андрее Рублеве». Сельский фигляр – в Париже? Каково! А Лосева (Тереза) – на порядок лучше Былинкиной (Леа) и, уж конечно, Бетси (Володина).

Tags: Сундучок зеваки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments