i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 43)

Наш младший, Миша, выпить любит. Но за чужой счет. Сам он никогда спиртное не покупает. У него много работы. Мы же с Олежкой всегда стараемся угостить его от души. Выпив, Миша впадает в детство. Когда он был еще маленьким, только научился ходить, но не умел еще разговаривать, стал проявлять удивительную упрямость, «густо замешанную» на застенчивости. Нам с братом много приходилось сидеть с этим «деятелем». Повадки его изучили досконально.



Бегает Миша по квартире со своей любимой красной коняшкой на колесиках. Садится на нее, толкает ножками, дергает за колечко. Коняшка ржет, мешает тебе читать или пребывать в подростковой тоске. Гаркнешь, чтобы не носился и не шумел. Ноль внимания. «Скакать» начинает еще быстрее. И вдруг тишина. Тут же реагируешь – маленький же, а ты – за няньку. Идешь искать. Нет нигде. И только по знакомому, плотному запаху отыскиваешь спрятавшегося в углу или за занавеской «кавалериста». Не плакал, не требовал тут же сменить колготки. Забивался в угол и молчал.

Когда его аккуратно поднимали, подхватив под живот, и тащили в ванную комнату, глазки прятал, уводил в сторону. Незабываемый был у Миши взгляд, когда отмывали его маленькую задницу. Он обретал живость, удовлетворенную осмысленность. Оказавшись в чистом и сухом, малыш взгляда уже не прятал, излучал глазами некоторую веселость и подковыристую хитринку. Потом вновь оживала резвая коняшка, разносилось веселое ржание.

Выпив первую рюмку (с Олежкой они оприходовали «Коктебель»), Миша делал точно такие же застенчивые глаза, что и в детстве после «акта». После второй появлялось выражение отстраненного удовлетворения, будто задницу его кто-то ласково обмывает теплой водой. С третьей рождался тот самый, такой симпатичный взгляд с хитренькой подковыркой, будто деятель только что оказался в сухих и удобных  ползунках.

Выпив, что я, что Миша начинаем непроизвольно вытягивать наши моляковские губки (у Олега из-за бороды и усов не видно), глазки стекленеют, консервируя удовлетворенную выпученность. Скулы краснеют. Идут хитрые, отрывистые подковырки и дерзкие высказывания.

Вот и сейчас мы с младшим братом стали вносить сомнение в общее единодушие. Не свалимся ли с лестницы в Воронцовском парке? Сможет ли Олежка нырнуть с волнореза, такой «хороший» и расслабленный?

Но и окружающие нашу манеру прекрасно знали. Мать и жены, да и Олежка, чуяли, что мы пьяненько придуриваемся. Что нам хорошо. А еще и Ирина, и Лена прекрасно знали, что Игорь становится добреньким, решительным в благодеяниях после 150-ти. Чуяли, что шипучее шампанское, и не какой-то «тетрапак», а бутылка настоящего массандровского портвейна у Игоря не заржавеет.

Брат Олежка, проникшись моими традиционными «подходцами» и щедростями, живо вставил мысль о том, что, возвращаясь с моря, можно зайти в винный погребок, где замечательные и вино, и бренди разливают прямо из дубовых бочек.

Я упорствовал. Миша поддерживал игру. Поздно. А нам завтра бежать до Симеиза. Миша поведал, что вот уже больше года он бегает, как и я, по утрам. Конечно, не десять километров. Но от Климова переулка до Аничкова моста. Там он по мосту перебирается на другой берег Фонтанки и бежит обратно к дому. Он замерял. Выходит что-то чуть больше шести километров. Теперь же он намерен бегать до Симеиза и обратно вместе со мной, не отставая. Тут начались протесты матери, что этого делать не стоит. Это непозволительные нагрузки на сердце.

Ирина и Лена, чуть неискренне, маму поддержали. Поначалу, после женитьбы, брат с женой жили вместе с мамой в огромной пятикомнатной квартире, которую отец получил, став первым секретарем Чебоксарского горкома партии, на улице Константина Иванова, на набережной. Так называемый циковский дом. После совместного проживания Лена не переносила свою свекровь чуть ли не больше, чем Ирина. Однотонные чувства утомляют. Здесь же, хорошо «выпив», женщины решили продемонстрировать свекрови поддержку. После дармовой анестезии, чего же не доставить себе ненадолго удовольствие, отпустить с поводка чувство неприязни погулять на воле, предавшись женской солидарности.

Моя жена тему стала обогащать, как бы во всем разделяя беспокойство матери о любимых сыновьях. Нет, конечно же, Мише ни в коем случае нельзя бегать. Вот вы, мама, не знаете, а Игорь моих слов не слушает. Вечером выпьет, а утром бежит.

Стал подниматься вселенский стон. Почувствовалось, что граммов сто-пятьдесят «Нового Света», что приберегла себе мама, сейчас будут оприходованы. Это был сигнал, что пора прекращать «валять Ваньку».

Тут и Анюта «прорезалась». Она, пока взрослые ужинали, чуть «прикорнула». Услышав, что обсуждается поход на море, проснулась и решительно, чуть ли ни с плачем потребовала осуществления ночных купаний.

Вопрос был решен. Все встали. Начались шумные сборы. Я подмигнул Олежке. Ему и понимать было нечего. Схема отработана годами крымских присутствий. Пока искали шлепки, полотенца и купальные шапочки, я выскользнул по увитой виноградом лестнице во дворик, укрытый ветвями обширно разросшейся магнолии, а оттуда в сияющий, людный, даже в первом часу ночи, магазинчик. Пластиковая рюмочка. Фляжечка коньячку. Взял «Ай-Петри». Женщины еще только спускались по лестнице, братья уже «подруливали» ко мне. Моментально, в один прием – и нет «Ай-Петри». Вообще нет никаких следов. Только яблочки в руках, мудро принесенные Олежкой.

Тут уже полное счастье. Никаких вопросов. Ни к кому. Даже к женам с матерью, которые, видно, изничтожили и мамин запас. Один только счастливый вопль, льющийся не из глотки, а из доверчиво распахнутых глаз: «Да!» Абсолютное приятие самих себя, шумных ночных  шалманов, в которых уже пели, темной громады доверчиво прислонившегося неба.

Пошли в парк. Впереди монументальный Олег с голым торсом и в кроссовках «Пума». За ним Юра-маленький. Потом оживленно беседующие, пестро одетые наши дамы. Два вечных хитрована – я да Миша. Анюта, усевшаяся мне на плечи с веточкой кипариса в одной руке и с желтым персиком в другой. Шествие, достойное кисти Семирадского.

Именно в такие моменты жизнь принимаешь всерьез, как будто бы ты бессмертен. Все как-то расколото, фрагментарно. Но вдруг абсурдный фарс убогого существования рассеивается, и на короткое мгновение  все вдруг собирается, как в законченной мозаике, в великолепную, не требующую уже никаких дополнений картину. Недовольство, раздражение, удовлетворение, покой, смирение, даже радость – и слабо, и неактуально. В душе разгорается одно – восторг. Ничто становится не важно. Потому, что актуальной, одной-единственной становится иллюзия того, что ты вечен.



Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments