i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Сундучок зеваки. 54. Горелый лес

Горелый лес – особая статья. Грустный ужас. Для волжского человека десятки гектаров сгоревшего сосняка страшнее, чем для обитателя моря девятибалльный шторм.

Черви. Слышно, как короеды буравят сухое мертвое дерево. С поджаренных деревьев перейдет на зеленую сосну, на золотистую кожицу, на сочные, зеленые иглы. Но – тишина. Никаких короедов. То ли уснули, то ли настала абсолютная погибель. Сдох и упорный жучок, и наглая гусеница. Страшно холодно, сухо, тишайше настороженно. Идеальный образ смерти. Когда Софья (то ли за юного Петра беспокоилась, то ли за православие) приказала сжечь яростных протестантских проповедников с Немецкой слободы – сожгли двоих: Квирина – немца и одного русского (то ли Яшку, то ли Мишку), который страстно проникся заморскими проповедями. Сделали маленький сосновый сруб (желтая смола стекала по тесаному дереву), засунули Квирина и Яшку-Мишку, да подожгли. Тихо было в сфере яростного пламени. Народ роптал – не мучаются (а мучений хотелось). Видно, сразу задохнулись ядовитым белым дымом (сруб под завязку забили толстыми книгами Квирина). Не было топора. Не было палача. Только рев пламени. Каково потом Петру «ломать» свою крутую сестрицу с взбунтовавшимися стрельцами? Стрельцов Петруша вешал на кремлевских стенах, четвертовал на лобном месте. В мертвом сосняке пришла мысль – не столько молодой царь боялся стрельцов, сколько адской огненной казни без единого вскрика казнимых. Молоденький был, а видел – молчит не сломленный Квирин, пожираемый пламенем.

Но еще ужаснее Петру было молчание русского: Яшки-Мишки. Бог с ним, с немцем – чужой человек, чужая смерть. А русский? Что давало силу духа – очарование чужестранной ересью, или глубина упорной дури, возбужденной чужим примером. Царь сам вешал. Смотрел в глаза стрельцов. Как медленно гаснет в очах отблеск жизни. Казнил много. Мучил прилюдно. Потом, когда сына, Алешу, на заклание отдавал, вновь столкнулся с самым страшным для царя огромного народа – упорная дурь от чужеродного. Зачем Леше, кровинушке, нужна была ересь латинянская, искус ватиканский?

Не столько просвещения желал Петр, сколько выгодной торговли и хитрых политесов. Ребенок, видевший, как жгут живьем яростного чужестранца, очарован не голландскими штучками-дрючками. Он – в простой рубахе и кожаном фартуке – хотел поймать сердцем, мозгом, костями манящую силу чужеземного упорства. Чтоб, поймав тайну, скрытую в гортанном клекоте чужого       Квирина, взять за живое того самого Яшку-Мишку, который тоже молчал, да по другому поводу. Ярого протестанта Софья жгла, мальчик Петя смотрел на беспримерное мужество чужих-своих, а уж семьдесят лет минуло с тех пор, как Спиноза написал свою «Этику» (конечно – учитель, Уриэль Акоста, плохо кончил, но ведь молчал, зверь хитроумный, наподобие Квирина).

Вот и разъясняй тенденцию и точки зрения общего содержания и результатов. Утверждения разноречивы, да ярость однозначна. Результаты сомнительны, да упорство неизменно. Карбышев, когда из него делали ледяную глыбу, – молчал. Ни звука. Палачам было страшно, и лили холодной воды больше и больше. Все ужасней и ужасней становилось карателям. Упорное молчание распахнувшейся вечности. Распахнувшейся сквозь страшные глаза одного – одинокого, но не маленького человека. Гегель в «Феноменологии духа» говорит: математическое познание для сути дела внешне, содержание его ложно. Молчание мертвого леса истинно. И бесспорно.

Tags: Сундучок зеваки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments