i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

За сундучком. 17. Тайная свобода

От площади Тургенева к Фонтанке - безумная. Я - и сам чокнутый - не мог не увидеть ее. Наэлектризованные расстроенным мозгом космы. Не грязные, а торчат - коснись - ударит током. Старый китайский пуховик распахнут. Шелковый - в алых цветах - халат. Огромные мужские ботинки. Без шнурков. Скинувшая в утиль разум, ленинградка улыбается. Широко расставляя ноги, механически двигая руками, идет посреди улицы Лабутина. Громко - уловив мой взгляд -  кричит, закинув голову навстречу тучам: «Ура! Дождались. Война. Америка напала на Кубу. Теперь нам или защищать остров Свободы и Фиделя, либо опозориться полностью. Смотрите телевизор. Слава или позор. Включайте новости. Мой мозг вести от дурной воспринимает отвлеченно, тупо. Механически поворачиваю домой. Уходя, слышал - в телеке кривлялся Петросян. Неужели, правда - думаю, тяжело вваливаясь в прихожую. «Ты чего?» - испуганная мать. Я - проверить надо. Голубое око экрана. Плюхаюсь в кресло. Вместо Петросяна дурные новые бабки. Ничего. Вести 24. Вроде, никто не нападал. В душе не шелохнулась ни одна струна. Война-то все равно будет. Но позже. И не под крики безумных женщин.

Наконец-то 5-го января Музей Блока открыт. Пряжка. Край Коломны. Заводские трубы (Балтийские верфи) - и мост. На мосту собирались девицы, любившие томного Сашу. В многоэтажке, на Офицерской-57, жили многие - семья И.Е. Репина (его мастерская совсем рядом), художники Сомовы, артисты Мариинского театра, купцы, чиновники. Квартира небольшая, далеко-далеко наверху, под крышей (романтический поэт любил высоту и море). Перед смертью, в 21-м, с трудом сел в трамвай и поехал в Стрельну, прощаться с Балтикой. Кабинет. Шкаф с крылатым мальчиком. В кабинете - теплый, пустой простор. На стенке маленькие сиротливые рисуночки. Рерих (иллюстрация к «Итальянским стихам»). Акварель Рейтерна. Сладенькое из Джамбаттисты Сальви. «Мадонна». Блок любил картинку. Считал, что актриса Люба - жена - красива, как мадонна на картинке. На книги денег не жалел. Около трех тысяч томов - тоже в просторном кабинете. Стол бабушки. Диван - дедушки Бекетова. На диване сиживали тесть - Менделеев - и Достоевский. Пустота стола под зеленым сукном. Перо. Чернильница. Пресс-папье. Пепельница (знаменитый, прославленный в нескольких стихотворениях, такс). В квартире - телефон, электрические лампы. В шкафу - дареный томик Ахматовой. Столовая - проста. Спальня - еще проще. Ширма. Железная кровать. Над кроватью иконка. Секса не было. Была любовь. Жизнерадостная Люба (собирательница старинных вышивок и музейных нарядов), видимо, не жаловала железных лежанок супруга. В столовой никогда не говорили о быте, о грубом (например, о любви на больших и мягких кроватях). Всё о возвышенном и утонченном. Может, супруги совершали нечто жизненное в Шахматове, в Боблово. Во всяком случае, знаменитая фотография Любы в роли Офелии - здесь. И губки у Любы уже накрашены.

Звонит сотовый. И. уже подходит к Большой Морской, к Союзу художников. Это я позвал посмотреть, а сам завис у Александра Александровича. В музее жизнь интенсивна. В помещении литературной экспозиции (не 4-й, а 2-й этаж), куда переехал Блок к своей матери вследствие уплотнения (кабинет с таксом отстоять не удалось - да и А.А. не был в претензии). Литературно-музыкальные вечера - святочные истории, рождественские мелодии. Или вот еще - вечер для детей «Рождественский крылатый дух». На втором этаже четверо взрослых (в том числе и я), человек пятнадцать старшеклассников. Завороженно слушаем актрису Иванищенко. Стихи. Черное платье. Маленькая грудь и шаль: «Я сидел у окна в переполненном зале. Где-то пели смычки о любви. Я послал тебе черную розу в бокале Золотого, как небо, аи». И - дальше: «Туда манит перстами алыми. И дачников волнует зря. Над запыленными вокзалами. Недостижимая заря». Этой гениальной цыганщиной А.А. пропитан (от пяток до макушки) с раннего отрочества.   И. получала от меня однажды - и розу, и тюльпан (не помню только, что было в бокале - портвейн? Мадера! Точно, не золотое Аи). Стихи душат. Через комнату Менделеевой - в последнее пристанище поэта. Любил революцию. Когда подселили матроса (легендарного) Шурку, председатель репертуарной секции Наркомпроса писал о тайной свободе: «Ужас! Неужели я не имею простого права писательского?» Имеешь - кто против? Не матрос же Шурка. Ржаной хлеб с отрубями. Ржавая селедка. Блок рубит мебель, в январе 18-го пишет «Двенадцать» (здесь же, на 2-м этаже). Люба на барахолке продает серебряные ложки и свои драгоценные кружева. Со вчерашнего дня гул трансформатора ленинской комнаты не исчез. В комнате, где Блок писал «Двенадцать», гул перешел в грохот. Бой в виски. Рисунок Бруни. Блок на смертном одре. Тонкие синие линии. Суровость. Истонченность. Так выглядит человек на Страшном суде. А.А. постоянно курил крепчайшие папиросы «Лаферм». Синие линии. Синий дым. Будто бы запахло табаком, и явилась белая посмертная маска Блока. Становилось плохо. Быстро вышел на улицу в распахнутой куртке. Серое, тяжелое небо А.А. снизу было подбито голубым. Небо мертвых продолжало экспериментировать с серым.

Tags: За сундучком
Subscribe

  • Украденный свет

    К чему желать впустую мира! Желать без толку неприлично. Умолкла сломанная лира, Без струн, а смотрится отлично. Но ведь в сияющие дали Рассвет…

  • Воришки

    Ах, как мне было неприятно, Когда над темною рекой Мосток украли аккуратно. И как мне двигаться домой? Согласен: черт бы с ней, с лачугой – В ней…

  • О фантазерах

    Мостки над пропастью – и что же? Искать в них искорки свобод? Набьешь мозоль на нежной коже, Но не продвинешься вперед. Нога на дне, под водной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments