i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 41)

Возле двух белых двухэтажных корпусов и возвышающейся веранды расположен вытоптанный дворик. Посреди небольшой круглый бассейн. Но вместо воды в нем растет старая китайская пальма. Она вся лохматая, ощетинившаяся распахнутыми веерами листьев. Пальма довольно высокая, но и ее, и дворик накрывают ветвями огромные каштаны и чинары.



Если при входе в калитку посмотреть направо, где расположен верхний корпус, то обнаруживаются мощные кипарисы. Вокруг корпусов и выше, за верандой, раскинулся академический сад. Сад, впрочем, скорее, дикий. Состоит из ореховых деревьев и смоковниц (прямо, как в библии).

Инжирное дерево в Алупке популярно. Как раз в конце августа созревают плоды. Они бывают нежно-зеленого или черного цвета. Их стараются собирать. Но все собрать невозможно. Плоды падают на дорогу. Кто-то сказал мне, что инжир чрезвычайно полезен для укрепления сердечной мышцы. Я ем. Впрочем, не из-за сердца. А из-за того, что сорванный с дерева созревший плод смоковницы мне нравится.

А еще – шелковичные деревья, заросли алычи и абрикосов. На стене, отделяющей дачу от дороги сидят студенты-художники. Они смирные. Длинноволосые (но очень вымытые) мальчики или молодые мужчины. Странноватые девицы. Курят, перешептываются. Вино пьют умеренно. Дешевое, из пакетов. Пьют редко. Иногда рисуют маленькие картинки.

Более энергичны преподаватели. Это, как правило, седоватые, «обородаченные» дядьки. Куда-то уходят с мольбертами. Некоторые, придя с моря или из парка, садятся на веранде у входа в комнаты и дорисовывают начатое. При них стареющие женщины. Впрочем, очень приличные.

На даче готовят сами. В корпусах есть электрические плитки и холодильники. Перед отъездом очередного преподавателя со спутницей на веранде накрывается большой длинный стол. Вот здесь бывает шумно. Слышится звон стаканов. Старшие предпочитают пить из мухинских граненых стаканов, не терпят целлофановое убожество одноразовых стаканчиков, своей застывшей химией будто «душащих» вино и воду.

Слышится женский смех. Много гитаристов. В тот вечер, когда мы приехали с Ириной, пели в основном из «Воскресенья» и Никольского. Поджарый дядька в белых шортах и с загорелым торсом, душевно, чуть пьяно выводил про музыканта с сюртуком. Увидел – подумал: «Мои песни. Неужели я такой же дядька уже?»

Одинокие увядшие мамаши с крикливыми малышами. С ними случаются ворчливые старухи. Этим летом была истеричная пара – седеющая, непричесанная дочь и ее мамаша, костлявая, с редкими волосами, убранными головной повязкой, в болтающемся сарафане на сморщенных плечах. При них маленький мальчик. Брат Миша пояснил, что увядшая – не художница. Какой-то клерк в Академии. То ли была счастливая любовь, то ли несчастная. Но женщина свихнулась. Руки ее были исполосованы тонкими белыми на загорелой коже шрамами. Истеричные перепалки, возникшие в ходе нашего пребывания между двумя женщинами, развлекли меня новизной используемых нестандартных словосочетаний.

Раковины для умывания расположены у стены под верандой. Тут чистят зубы, стираются. По двору раскиданы детские игрушки, в углах стоят тонконогие стулья, заляпанные засохшими разноцветными красками. Стулья используют для подставок при работе над этюдами.

Когда не рисуют, то стулья составляются стайками и на них сидят, тихо беседуя, студенты. Этим летом под огромным кипарисом, на одном из стульев целыми днями сидел какой-то тощий парень. Рядом с ним лежала куча обрывков цветной проволоки. Из нее доходяга выплетал что-то вроде вытянутой в пузатую колбасу сферы. Поначалу это были отдельные тонкие линии-проволочки, лишь обозначившие намечаемое округлое пространство. Но с каждым днем внутреннее пространство проступало все явственнее. Дня через четыре (когда мы с женой вернулись, кажется, из Ялты) конструкция у «плетуна» уже выглядела «натянутой» на что-то вполне материальное, хотя внутри было пусто. Но создавалось впечатление, что не пусто. Там, внутри, - «нечто», и это «нечто» - живое. Только вены, сухожилия этого живого «нечто» вывернуты наружу. И не держат, пронизывая, на себе живое, а лишь ограничивают его, защищая. Получалось, что жизнь – не в сплетениях вен (красная медная проволока) и сухожилий (белый алюминий), а во внутреннем «нечто», которое, по «доходяге», ничем материальным не пронизано. Замысел абстракциониста.

Я хотел переговорить с ним на эту тему, но уже был выше этого. Был в воздухе Крыма под сенью древнего Ай-Петри. Заниматься в рамках такого пейзажа рассуждениями о конструктивистских поделках жухлого юноши было выше моих сил. Хватило биолога-экспериментатора. Кстати, я не сомневался, что ни в какое Кацивели мы не поедем. Удовольствие лицезреть женщину-колобка за счет золотых (как драгоценные монеты) солнечных крымских дней мы с Ириной не собирались.

Плетенщика, однако, было кому понимать. Девица, такая же тощая, с белой кожей в родинках, в сиротливом бикини и голубоватом прозрачном сари, регулярно выносила из кухни кружку с дымящимся кофе. Плетенщик молча пил. Девушка молча сидела рядом. Курила сигареты «Вог».

Не любит подобных «отстраненных» мой энергичный, злой в работе брат. Увидев таких деятелей, он произносит что-нибудь вроде: «А, эти…» И все.

В правильности того, что я не затевал бесед ни с бледными юношами, ни с энергичными дядьками, убедил меня «плетенщик». Все испортил. Не хватило ему аскетизма. Сначала было выразительно – чуть обозначенное (как на рисунках Модильяни) тонкими линиями-проволочками пространство. Потом два цвета – медно-красный и белый. Густое сплетение и законченное художественное воплощение замысла. Полное соответствие с внешним обликом создателя и его бледной подруги-кофеманки.

Но, возвращаясь каждое утро с дистанции, разгоряченный, мокрый от пота, видел, как постепенно все портится. Уже готовую конструкцию юноша зачем-то стал разукрашивать цветными проволочками – красными, синими, желтыми.

Зачем? Может, так плохо влияла девица? Само присутствие женщины при столь своеобразном, но все же процессе творчества вносило лишние оттенки, настроения. Неужели отсюда опошление конструкции многоцветьем?

Сотворение нового, скорее всего, процесс линейный. В уже имеющееся вносится реактив – придумка творца. Хороша придумка – рождение произведения, и быстрее, и оригинальнее результат.

Но если придумки слишком много, линейность разрушается. Как в химии, при избытке реагента появляется осадок. Сопряженность – корень жизни. Всегда и везде. Воля, фантазия, творчество, мечта – суть линейного начала жизни. Привычность, фундаментальность реакций человеческого существования дает стационарность неизбежного конца, что в расчленении на дни, недели, месяцы и годы есть быт, рутина, пошлость. Избыток линейности в творчестве проявляется в осадке пошлости.

Но без нее – никуда. Тупость, пошлость, серость – база, фундамент человеческого существования. Дурость чрезвычайно устойчива. Тупое – всегда к тупому. Джим Керри: «Тупой и еще тупее». К тому же хаос в свинцовом, однообразном поле глупости минимален. Хаоса, вернее, может быть много. Но он однообразен. Сопряженность линейности таланта и стационарности глупости дает столь необходимое упорядочение существования.

Не в девице было начало конца оригинального замысла «плетенщика». Рожденное им пространство быстро впало в сеть цветных постромок. Что-то типа русалки на кооперативном коврике.

На верхней террасе, в тени кипариса, лежала большая русская гончая. Хозяином всего академического хозяйства был вальяжный крымский татарин Рустэм. К нашей семье, как к многолетним обитателям дачи, он относился благосклонно. Еще во время первой практики Миша подарил ему сделанную в масле картину.

Рустэм держал вольер с русскими гончими. Вольер располагался в самом верху сада. Когда отъезжала группа преподавателей, Рустэм в большом чугунном казане готовил для отъезжающих шикарный плов.

Жил Рустэм в 100 метрах от дачи, вверх по дороге, в бывшем доме градоначальника. Разъезжал на белой «Ниве», носил белые легкие брюки и белую же мягкую рубашку с короткими рукавами. Полностью лысый, с аккуратными усами, он мог неожиданно перевоплотиться. Пару раз я наблюдал, как круто он наводил порядок среди подгулявших студентов. Рустэм обладал связями среди земляков – крымских татар. Татары всюду одинаковы – взаимопомощь, выручка. Повторяю, у нас с ним сложились хорошие отношения.

Когда в предыдущий приезд мы с братом Олегом, спустившись с Ай-Петри, принесли на дачу довольно много каких-то плотных, мясистых грибов, собранных в горах, то спросили  у Рустэма, что это за грибы. Мельком глянув на грибы, Рустэм к ним не притронулся. Посоветовал нам все это выкинуть. «Мой народ это не ест. Купите хорошего мяса, приготовьте на огне, а с этим мусором не связывайтесь». Пришлось последовать совету.

Ирина быстро познакомилась с Рустэмом. Они подолгу беседовали. Рустэм собирался продавать какую-то землю. Нужны были советы. На этом они и познакомились. Ирине же Рустэм пообещал помощь с обустройством в Алупке.

Эти переговоры вызвали недовольство брата Миши и матери. Они испугались, что теперь им трудно станет договариваться о поселении в хорошей комнате на даче. Конечно, это было не так. Просто «монополия на отношения с Рустэмом» была нарушена. Это не понравилось.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments