Крым. 2 - 18 августа 2017. 109
Вершина. Молодой человек, берущий высоту, наивно верит, что одоление одной горки сулит радость. Разочаровывается, конечно. Может, в пылу, спиться. Счастья-то нет. Повезет, если, повзрослев, наградой будет краткое облегчение от сбивчивости ритма в сторону ускорения. Считал, что подниматься еще долго, и вдруг вот она - цель. Радуюсь не сильно, недолго. Взятие вершины ничего не дает. Камень не катится обратно к подножию, взывая к новым усилиям. Он валяется на вершине - и все. Лишь недоумение. Лишь стало тяжелее. За вершиной - новый подъем. Ничего нового. Можно валяться неподвижно рядом с камнем. Камень вечен. Человек умрет. Досада - мать альпинизма. Снова и снова той же тропою, но уже знакомый Эверест. Заберется и - млеет: «Какая красота! Для лицезрения облаков, стелющихся под ногами, лез на чертов камень». И - щекочущее дыхание возможной гибели.
Забравшись ввысь, оглянулся, наградив за упорство. Небо гораздо шире земли. Как воздушный шар, вытягивает низину за собой. Она идет беспокойно волдырями холмов, рвется вершинами гор. Отчего столь хороши долины под ясным небосводом? Оттого, что плоскость, скованная почвой, забитая камнями, теряет равновесие. Слева, внизу, щерится карьер. Озеро. Что-то там блестит, вдали. Вроде вода, но может, и нет. Макушка возвышенности лысая. Три дороги разбегаются в разные стороны. Каменные колеи и полынный запах. Ни куста, ни деревца. Хорошо гордым орлам восседать на краю обрыва, и чтобы внизу парили облака, расстилалась зеленая лесная шкура. Столбы вгрызаются в бездорожье, спускаются в ущелье, вышагивают на новую, более мощную, вершину. Она тоже лесиста. Но, как же все это далеко, а ноги уже гудят! Если идти налево, то, кажется, обязательно выйду к яме, в которой рубят розовый мрамор. Старуха же сказала - по столбам. Внизу ручей. Кажется, его можно найти в ущелье. И должны же куда-то подниматься столбы! Правая дорога выведет легко к деревне Калиновка (так ее, кажется, зовут), где пил воду. Остатки бурной молодости ведут к отчаянию, в котором можно обрести покой - в Калиновку, по степи, к остановке «Доброе-3». Воды - залейся! Троллейбус. Алупка, комната. Телевизор. Мирный сон. С утра - на море, валяться, читая что-нибудь о придурковатом нашем народце. Чуть не поддался остаткам глупой юности. Случилось неожиданное. Вокруг, среди мелких фиолетовых цветочков, высоко подпрыгивали кузнечики. Перебитый нос подвержен частому насморку и громоподобному чиханию. Вот он, очередной чих, ползет из мозжечка, мозг распухает, звон его о череп прекращается. Механически разеваю рот - и…и…и… В пасть залетает крупный кузнец, а челюсти механически смыкаются. Чувство ужаса и облегчения, что не перекусил насекомое. Для лягушек кузнецы питательны. Мне же - не знаю. Хруст, зеленая кровь, раздавленные офсеточные глазищи. Насекомое живо и, насколько это возможно, также в ужасе: сучит мощными задними лапками. Они с крючками. Карябают нёбо. Бешено вращаю глазами, стараясь унять омерзение, не проблеваться. - «Э-э-э», - мычу в судороге, приоткрываю рот, и маленькое чудовище, все в слюнях, находит силы выскочить. Кузнечик, скованный слизью, шлепнулся на камень, не в силах пошевелиться. Ползет. Во рту мерзкий привкус, а насекомое делает неуклюжую попытку скакнуть. Неудачно. Еще раз. Еще. Прыжки все увереннее. Поскакал: «Козявка, пережив смертельную опасность, скачет, а я?» - всплывает вопрос. Надо из последних сил выбираться. Размашистая юность прошла, но ее бешеная энергия перековалась в дикое упорство. Дикое оно тогда, когда бессмысленно.
Забравшись ввысь, оглянулся, наградив за упорство. Небо гораздо шире земли. Как воздушный шар, вытягивает низину за собой. Она идет беспокойно волдырями холмов, рвется вершинами гор. Отчего столь хороши долины под ясным небосводом? Оттого, что плоскость, скованная почвой, забитая камнями, теряет равновесие. Слева, внизу, щерится карьер. Озеро. Что-то там блестит, вдали. Вроде вода, но может, и нет. Макушка возвышенности лысая. Три дороги разбегаются в разные стороны. Каменные колеи и полынный запах. Ни куста, ни деревца. Хорошо гордым орлам восседать на краю обрыва, и чтобы внизу парили облака, расстилалась зеленая лесная шкура. Столбы вгрызаются в бездорожье, спускаются в ущелье, вышагивают на новую, более мощную, вершину. Она тоже лесиста. Но, как же все это далеко, а ноги уже гудят! Если идти налево, то, кажется, обязательно выйду к яме, в которой рубят розовый мрамор. Старуха же сказала - по столбам. Внизу ручей. Кажется, его можно найти в ущелье. И должны же куда-то подниматься столбы! Правая дорога выведет легко к деревне Калиновка (так ее, кажется, зовут), где пил воду. Остатки бурной молодости ведут к отчаянию, в котором можно обрести покой - в Калиновку, по степи, к остановке «Доброе-3». Воды - залейся! Троллейбус. Алупка, комната. Телевизор. Мирный сон. С утра - на море, валяться, читая что-нибудь о придурковатом нашем народце. Чуть не поддался остаткам глупой юности. Случилось неожиданное. Вокруг, среди мелких фиолетовых цветочков, высоко подпрыгивали кузнечики. Перебитый нос подвержен частому насморку и громоподобному чиханию. Вот он, очередной чих, ползет из мозжечка, мозг распухает, звон его о череп прекращается. Механически разеваю рот - и…и…и… В пасть залетает крупный кузнец, а челюсти механически смыкаются. Чувство ужаса и облегчения, что не перекусил насекомое. Для лягушек кузнецы питательны. Мне же - не знаю. Хруст, зеленая кровь, раздавленные офсеточные глазищи. Насекомое живо и, насколько это возможно, также в ужасе: сучит мощными задними лапками. Они с крючками. Карябают нёбо. Бешено вращаю глазами, стараясь унять омерзение, не проблеваться. - «Э-э-э», - мычу в судороге, приоткрываю рот, и маленькое чудовище, все в слюнях, находит силы выскочить. Кузнечик, скованный слизью, шлепнулся на камень, не в силах пошевелиться. Ползет. Во рту мерзкий привкус, а насекомое делает неуклюжую попытку скакнуть. Неудачно. Еще раз. Еще. Прыжки все увереннее. Поскакал: «Козявка, пережив смертельную опасность, скачет, а я?» - всплывает вопрос. Надо из последних сил выбираться. Размашистая юность прошла, но ее бешеная энергия перековалась в дикое упорство. Дикое оно тогда, когда бессмысленно.