Крым. 2 - 18 августа 2017. 99
Вполне возможно, парковое искусство объемнее архитектуры. Творение архитектора подстраивается под окружающую среду, покоряет ее виртуально. Садовник имеет возможность изменить ее реально. Чем объемнее творение, тем способнее оно впитать в себя больше воспоминаний. В парке тени прошлого реальны.
Л. говорит: «В Санкт-Петербурге шили специальные «парковые» наряды. Зеленые платья, украшенные высаженными цветами. В парк, где отсутствуют тюльпаны, одежду с этими цветами надевать неуместно». Сидим на лавочке. Крошка-девочка встала перед нами и плачет. Спрашиваем, отчего слезы. В ответ: «Я папу жду… По-те-ря-ла-а-а…», - снова в плач. Л. не выдерживает, берет ребенка на руки, успокаивает. Вдруг, сбоку налетает огромный мужик, орет: «Зачем взяла чужого ребенка?» Л. растерялась, я взбесился: «Не взяла, а взяли. Во-вторых, не бросайте девчонку где попало. Мы же ей плохо не сделали. Думали, потерялась». Следом за дядькой выскакивает женщина и наезжает на мужа: «Чего кричишь на людей? Почему дочь бросил?» Тут растерялся напавший: «Я на секунду, мороженого взять. Да дорого - восемьдесят рублей стаканчик с пломбиром. В городе сорок». Принимая с рук Л. малышку: «Извините, пожалуйста, забеспокоился - куда делась», - и бережно пересаживает плачущую себе на руки. Л.: «Вы не из Чебоксар? Акцент знакомый». Мать девочки разулыбалась: «Ой, и вы из Чебоксар? Здорово как!» И они с Л. начали резво делиться впечатлениями по-чувашски. Отец с дочерью направились в сторону небольшого дерева, тщательно вскопанного, окруженного железной решеткой. Оттуда доносился голос экскурсовода: «Перед вами араукария чилийская. Парк удивителен. Переживали, приживется ли магнолия. Зря беспокоились. Еще как прижилась! Но вдыхать запах цветов не советую: голова может разболеться».
По прудам поднимаемся вверх. Верхнее озерцо самое маленькое. В нем медленно плавают сонные золотые рыбки, размером с ладонь, жирные. Как их не съели водяные крысы? Они водятся, живут среди скал, спускающихся в воду. П. вновь фонтанирует вопросами. Перед этим забирался на вершину прибрежного дерева-бесстыдницы. Одна шлепка с ноги слетела. Он заставил бабушку надеть ее ему. Надев, заявил, запинаясь, что он перфекционист, хочет, чтобы при фотографировании (Л. ведет съемку на телефон, чтобы немедленно отсылать фотографии дочери за границу) все было на месте. Фонтанирует: «Что такое одиночество? Почему его нужно бояться? У нас целый класс, а мне становится одиноко». Отвечаю, что одиночество не означает, что ты один. Одинокость в толпе не стоит сбрасывать со счета». Я в этом парке не чувствую отъединения. Ночью, при яркой луне, дорожки наполняют призраки былого. Вот упорный Кебах, решивший поспорить с природой. По-моему, он - победитель. Вот цари. Сам Воронцов, его супруга. Был эстет Александр Бенуа. Он видел в Царскосельском парке тени Елизаветы Петровны и Екатерины. Ахматова, женщина-поэтесса, видела иное - Пушкина: «Здесь лежала его треуголка и растрепанный том Парни». - «Хорошо, - констатировал П., - и одиночества нет, и переживаний тоже. Дядя Игорь, а вы в каком парке любите быть: там, где все новое, или там, где все, как было?» - приставал П. - «Во втором, чтобы, как было. Не только в парке, но и в тюрьме, в карцере, где не было слышно ни одного звука, жизнь была интересна. Книги! Никто не мешал читать. А больше и не нужно никого. Парк - это его быт. В Царском Селе садовников было четыреста человек. Стволы деревьев, опять же, мыли мылом. Сегодня реставрируют плохо, поверхностно. Получается не жизнь, а спектакль. Думаю, вся история Европы сегодня - музей. Столицы. Туристические центры. Производство выведено, вслед за дешевой рабсилой, в Юго-Восточную Азию». Беседу поддержала Л.. Как раз спускались к мрачной расселине в скалах, где в пещере захоронена любимая собака Воронцова - Чемлан: « Достоевский хотел на месте злачных мест Петербурга заложить парки. Чтобы, как у Лоррена. Как у Петра Первого - свежий морской ветер выдувал нечисть. Хорошая сцена свидания Мышкина и Аглаи в «Идиоте» в Павловском парке, утренней порой. Не зима - лето. Обломов говорит о любви в саду. Маша Миронова, у Пушкина в «Капитанской дочке», хлопочет за любимого в уютном уголке Екатерининского парка».
Пройдя огромный «зуб» Потемкинской скалы, через калитку спускаемся во двор Воронцовского дворца. Стекло на циферблате башенных часов до сих пор разбито.
Л. говорит: «В Санкт-Петербурге шили специальные «парковые» наряды. Зеленые платья, украшенные высаженными цветами. В парк, где отсутствуют тюльпаны, одежду с этими цветами надевать неуместно». Сидим на лавочке. Крошка-девочка встала перед нами и плачет. Спрашиваем, отчего слезы. В ответ: «Я папу жду… По-те-ря-ла-а-а…», - снова в плач. Л. не выдерживает, берет ребенка на руки, успокаивает. Вдруг, сбоку налетает огромный мужик, орет: «Зачем взяла чужого ребенка?» Л. растерялась, я взбесился: «Не взяла, а взяли. Во-вторых, не бросайте девчонку где попало. Мы же ей плохо не сделали. Думали, потерялась». Следом за дядькой выскакивает женщина и наезжает на мужа: «Чего кричишь на людей? Почему дочь бросил?» Тут растерялся напавший: «Я на секунду, мороженого взять. Да дорого - восемьдесят рублей стаканчик с пломбиром. В городе сорок». Принимая с рук Л. малышку: «Извините, пожалуйста, забеспокоился - куда делась», - и бережно пересаживает плачущую себе на руки. Л.: «Вы не из Чебоксар? Акцент знакомый». Мать девочки разулыбалась: «Ой, и вы из Чебоксар? Здорово как!» И они с Л. начали резво делиться впечатлениями по-чувашски. Отец с дочерью направились в сторону небольшого дерева, тщательно вскопанного, окруженного железной решеткой. Оттуда доносился голос экскурсовода: «Перед вами араукария чилийская. Парк удивителен. Переживали, приживется ли магнолия. Зря беспокоились. Еще как прижилась! Но вдыхать запах цветов не советую: голова может разболеться».
По прудам поднимаемся вверх. Верхнее озерцо самое маленькое. В нем медленно плавают сонные золотые рыбки, размером с ладонь, жирные. Как их не съели водяные крысы? Они водятся, живут среди скал, спускающихся в воду. П. вновь фонтанирует вопросами. Перед этим забирался на вершину прибрежного дерева-бесстыдницы. Одна шлепка с ноги слетела. Он заставил бабушку надеть ее ему. Надев, заявил, запинаясь, что он перфекционист, хочет, чтобы при фотографировании (Л. ведет съемку на телефон, чтобы немедленно отсылать фотографии дочери за границу) все было на месте. Фонтанирует: «Что такое одиночество? Почему его нужно бояться? У нас целый класс, а мне становится одиноко». Отвечаю, что одиночество не означает, что ты один. Одинокость в толпе не стоит сбрасывать со счета». Я в этом парке не чувствую отъединения. Ночью, при яркой луне, дорожки наполняют призраки былого. Вот упорный Кебах, решивший поспорить с природой. По-моему, он - победитель. Вот цари. Сам Воронцов, его супруга. Был эстет Александр Бенуа. Он видел в Царскосельском парке тени Елизаветы Петровны и Екатерины. Ахматова, женщина-поэтесса, видела иное - Пушкина: «Здесь лежала его треуголка и растрепанный том Парни». - «Хорошо, - констатировал П., - и одиночества нет, и переживаний тоже. Дядя Игорь, а вы в каком парке любите быть: там, где все новое, или там, где все, как было?» - приставал П. - «Во втором, чтобы, как было. Не только в парке, но и в тюрьме, в карцере, где не было слышно ни одного звука, жизнь была интересна. Книги! Никто не мешал читать. А больше и не нужно никого. Парк - это его быт. В Царском Селе садовников было четыреста человек. Стволы деревьев, опять же, мыли мылом. Сегодня реставрируют плохо, поверхностно. Получается не жизнь, а спектакль. Думаю, вся история Европы сегодня - музей. Столицы. Туристические центры. Производство выведено, вслед за дешевой рабсилой, в Юго-Восточную Азию». Беседу поддержала Л.. Как раз спускались к мрачной расселине в скалах, где в пещере захоронена любимая собака Воронцова - Чемлан: « Достоевский хотел на месте злачных мест Петербурга заложить парки. Чтобы, как у Лоррена. Как у Петра Первого - свежий морской ветер выдувал нечисть. Хорошая сцена свидания Мышкина и Аглаи в «Идиоте» в Павловском парке, утренней порой. Не зима - лето. Обломов говорит о любви в саду. Маша Миронова, у Пушкина в «Капитанской дочке», хлопочет за любимого в уютном уголке Екатерининского парка».
Пройдя огромный «зуб» Потемкинской скалы, через калитку спускаемся во двор Воронцовского дворца. Стекло на циферблате башенных часов до сих пор разбито.