November 23rd, 2021

Крым. 2 - 18 августа 2017. 183

Сон. Из темноты зовут голоса. Иду долго, всё зовут. Не улица, длинный коридор. Чувствую, где стены. Уже не зовут, но внутри - желание идти. Упрямство - ничего не видно, неужели испугаюсь? Страх сна всегда резкий. Захватывает сразу, и подумать не успеешь, да и что за диковинка - мыслить во сне! Ты - игрушка с пружиной. Кто заводит - неизвестно, но все совершаешь, как заведенный. Так проще: ужас - так ужас. Восторг - значит, восторг. То же и с похотью, с радостью. Есть часовщик сна. Время особенное. Существуешь не по часам, а внутри секунд, минут, часов. Не плоский циферблат, а яблоко. Ты - червячок, прогрызающий дырку в единицах времени. Вдруг родное - за пружинкой сонного механизма никто не следит. Села пружинка. Осознание - решать самому, иначе проснешься. Не хочется. Сопротивление. Воля. Мысли толкают на перемещение в коридоре. Зачем - не ясно. Чувствуешь, как горячий камень в руке - безусловность приказа: «Вперед, вперед!» Так вот она, наша мысль без времени - невыносимо горячая. Но из-за того, что все это снится, раскаленность воспринимаешь, но не ощущаешь. Камень трескается, раскалившись. Смотришь - а боли нет. Чудно! Свет. Слабый, но он все сильнее и сильнее. Нелепый шум. Море? Выхожу на воздух. Жар из ладони уплывает. Куда он делся? А вот красивая чаша из глины. Потрескивающие угли, над которыми парит огонек. Узнаю: он - из моей ладони. Не луна отражается в волнах, а огонь с руки. Тень его долгая, узкая, как натянутый шпагат. Слышится давешний голос: «А справишься ли?» Просыпаюсь. В комнате полумрак, но ощущаешь: солнце уже высоко, не удерживают лучей листья винограда. Закрываю глаза. Давний рисунок, изображающий Данко: полуголый культурист вознес над кудрявой головой руку с сердцем, сияющим, как солнце. Доре, Блейк - хватают свет, то в виде огня, то в виде звезды или факела. - «Пошло, - думаю, - долго звери страшились света. Вот бывшее животное мстит, хватает огни, чуть ли не пинает их». Заворочался брат. Медленно встал. Лицо тяжелое, в тяжком недоумении: «Где я?» Пожевав губами, берет с тумбочки брошенный рисунок. Солнце садится за горную гряду. - «Странный сон видел, - говорит брат. - Будто бы белая комната. Окна распахнуты, ветерок и тепло. На веревках развешаны чистые простыни. Они колышутся, как паруса. Гляжу, а это Владик развешивает мокрое белье. Говорю: «Владик! Ты же умер». Он - в ответ: «Живой». Снова я: «Что ж ты в прачки подался?» А он: «Глупый сказал, что мертвые сраму не имут. Имут, еще как имут. Плохо спать на грязном белье. Стираю, пока есть силы. Постепенно ожил, как видишь». Бред! Пошли к Л.. Оладушки со сгущенкой, горячий чай. Вспотели. Внучок Петр: «Дядя Игорь, почему лейтенант Шмидт на крейсер взял сына? Стреляют же». Я: «Петр Петрович на смерть шел. С ним - люди. Взял в бой самое дорогое, что любил больше жизни. Чтобы товарищи с чистым сердцем также смерть приняли». Петр: «Смерть, смерть. Как герой - так у нас он почему-то погибает, а выигрывают бой только сказочные богатыри. Сказки любят, а хорошую жизнь не любят?» О.: «Петя, а что ты под хорошей жизнью понимаешь?» Л.: «Хватит, мужики, пацаненка мучить!» Берем ласты, матрас, надувной круг. Идем за Л. и А. под ливанский кедр. Срочно захожу в магазин «Роза». И брату становится легче. Он весел. В комнате у него пока собираются, пялимся в телевизор. Пекарь, фитнес-тренер, овощевод получают от банка кредит, излучают радость. Огурец растет, булка выпекается. А. вдруг заявляет: «В «Американской трагедии» мелкие предприниматели хотят сделаться крупными. Ради этого идут на все. Страшные люди. По телевизору - вон, какие симпатичные».
Ветер. Колышутся верхушки кипарисов. Знакомый дед продает «акулку черноморскую», вяленую. Штормит. Набегающая волна шкворчит между камнями топленым маслом. Злобно омывает блестящие бока валунов. - «Ш-ш-ш-ши», - сипит разноцветная галька. Увидев лежаки под тентами, брат ложится грузно на один, собирается вздремнуть. Мы доходим до самого края набережной и долго надуваем круг и матрас.