November 18th, 2021

Крым. 2 - 18 августа 2017. 180

Царский режим реагировал медленно, но верно. Модернизация промышленности, военной техники - минимальное, но все же, повышение (и неизбежное!) грамотности крестьянства, городского мещанства. Православие претерпевало углубляющийся раскол (без противоречия нет движения). Лев Толстой, предтеча российского экзистенциализма социального толка, насмерть схлестнулся с ультраконсерватором Иоанном Кронштадтским. «Расцвели» религиозные секты. В библиотеках сидели упорные Ульяновы и Струве, анализировали ситуацию в сельском хозяйстве, промышленности, торговле, банковской сфере. Михайловский - начало русской социологии. Боевые организации революционеров. Народ осознал не на уровне инстинктов, а с точки зрения объективных данных: страшнее врага внешнего - враг внутренний. Гражданская война столь же естественна, как и противостояние внешнему агрессору. Внутренняя междоусобица страшнее (и важнее!) схватки с внешним противником. Александр Третий лукавил, говоря о единственных союзниках России - ее армии и флоте. Они из союзников, с точки зрения неизбежных гражданских противостояний (классовую борьбу никто не отменял и сегодня!), превращаются в ее главных противников. Петр Петрович Шмидт, убитый царскими палачами, поднял красный флаг над полосатеньким триколором голландского происхождения и застолбил в русской истории факт неизбежности общественного раскола. Вот здесь, на этом месте, русские проливали кровь русских.
О. вывел из задумчивости: «Пойдем на Графскую пристань. Винца бы прикупить. Допиваем». Поднялись от набережной в сквер, где устроен театр под открытым небом. Мест свободных почти нет. На сцене местная рок-группа исполняет песни «Сплина» (люди делают новых людей и так далее). А., племянница: «Дядя Игорь, могли бы свое исполнить. Зачем старье? Да пусть хоть рэп поют». О. отвечает за меня дочери: «Они не просто, они деньги зарабатывают. Используют проверенный «товар», присваивают, откровенно, чужое. Из «Сплина» могут и в суд подать за нарушение авторских прав».
Над бухтой с ревом проносятся два истребителя. Идут низко, вызывая восторг толпы. Из сквера выходим к гостинице, где останавливался Толстой. На стенах плакаты с эффектными фотками военной техники. Спуск к причалам, с которых морские трамвайчики перевозят пассажиров на Радиогорку. Лавки с шаурмой, хлебом, прохладительными напитками. В одном из шалманов незаметно покупаю два пакета холодного сухого. Белого, чтоб не смешивать. Брат доволен. Графскую пристань реставрируют - мешки с цементом, гранитные блоки, мраморные львы. Широкий деревянный настил выдвигается в бухту. На противоположном берегу длинные здания - филиал Московского госуниверситета. Далеко, куда не возят на катерках туристов, серой громадой поднимается над водой ракетный крейсер «Москва» - флагман Черноморского флота. На краю причала, на раскладных стульчиках, сидят с удочками рыбаки. При мне один выдернул шипастую рыбку. У ног хозяина вьется, повизгивая, собачка. - «Так вот, царь со своей командой, - неожиданно проговорил я (стоявшие рядом даже вздрогнули), - придумали в ответ человека толпы!» Жена брата: «С ума, что ли, сошел? Чего городишь?» Женщины винца-то пропустили, хорохорятся, и бабушка Л. встревает в разговор: «В Севастополе все стальное, суровое. В Алупке - мягкость, кучерявость. Отчего, скажи». Я (прижав с одной стороны внучка Петю, а с другой племянницу): «Был такой художник Кирхнер. Он с друзьями числился в экспрессионистах. В Первую Мировую воевал. Группы «Мост», «Синий всадник». Ребята балдели от военной ярости. Еще был писатель Юнгер. Германия, с ее недоделанным юнкерским капитализмом, чем-то родственна недоделанной капиталистической России. Там Кирхнер, здесь Лентулов со своими солдатиками и женой Гончаровой. Да и Маяковский тут же. Обезличенный патриотический подъем. Промышленные предприятия на это работали. И в нас это заложено. Алупка - страна Набокова, с бабочками, цветочками, мотыльками. Севастополь - край, выжженный солнцем. Тут хозяин - адмирал Григорович и матрос Вакуленко».