November 11th, 2021

Крым. 2 - 18 августа 2017. 175

Крым - три года как Россия. Артековцы в голубой форме. Переживаю: галстуки должны быть красные. Безусловность немногих символов должна оставаться. Пусть болтают, что в старости ничего устойчивого, одни сомнения. Выходит, с возрастом человек превращается в аморфную биомассу, в грязную лужицу. Дохнуть буду, а галстук - алый, цвета крови погибших, отдавших жизнь не за монетку, а за святое. Печальный бурдюк с мутью - вот он я. Обманываться не стоит. Эволюция лепит «гомо сапиенса» и не в лучшую сторону. Как возникают штыри убеждений, сдерживающие пузырек слизи под названием «человек»? А нынче ядовито-зеленая, мертвенно-синяя окраска символов! Не выдерживаю, подхожу к парню, ведущему толпу артековцев по дорожке между сахарно-белыми обломками колонн, сосудов для вина, масла: «Три года как Россия, а цвета одежды ребят - украинских националистов. Мой дед их, злобных, гонял. Правда не в Украине, а в Казахстане», - высказываю претензию. Артековцы, ребята лет двенадцати, навострили уши. Вожатый, замешкавшись, отвечает: «В ближайшее время форму обещают поменять. Дорого. И так полосатые. А как втюхать в одежду целых три цвета? Суметь надо - брюки синие, бейсболка красная, майка белая. Не штаны же красные. Как в «Кин-дза-дзе». С галстуком проблема. Вы, видимо, из тех, кому дорог красный цвет?» - «Естественно, - отвечаю я. - Цвет солнца, надежды, мужества. Вы против?» - «Не против. Красный - сильный, - поддерживает беседу парень. - Но интересует он меня с эстетической точки зрения. Ребенку нужны цветные игрушки». Я не унимаюсь: «Скоро наиграемся этими игрушками до кровавых соплей». Поток «лагерников» вяло кружит вокруг артефактов. - «Чего шумел? Все шумишь. Как со школы начал, так и продолжаешь», - напоминает Л., прислушавшаяся к нашему разговору. Возбужденно продолжаю: «Терплю с трудом «серых» раздолбаев. Ты же умная, филолог. О значении мифов рассказывать не надо. Символ - концентрация мира, точка пересечения скучного, земного, и высокого, небесного. «Посадочная площадка» для души. То, на чем замыкается поток образов в голове. Убей, наплюй на символ - разорвется связь, и человек превратится в хищное животное». Тут выяснилось, что О. с Петром не видели основной объект в Херсонесе - монетный двор. Полностью раскопан археологами, к нему ведут аккуратные дорожки. Само сооружение размещено в искусственно созданной рощице. Над сооружением - крыша на металлических опорах. Бредя по древнему городищу, натыкались на разрушенные храмы. Их не обустраивали тщательно. Даже баптистерий, в котором проводились крещения, укрыт металлической конструкцией, давно начавшей ржаветь. Подземная церковь, куда хотел спуститься брат, труднодоступна. В глубине - алтарь, обломки мраморных колонн, но вход покрыт кривой решеткой.
Храм Святого Владимира взгромоздили на месте древней постройки. Рядом с входом продолговатый четырехугольник, из фундамента которого торчат обломки колонн. Новое же помещение отреставрировано по инициативе Кучмы, и внутри сохранены невысокие остатки белой стены. Душно. Стоят ящики для сбора пожертвований. В них разноцветные купюры, словно лохматый мех. Уличный жар легчает, высушивается испарина с кожи. Добираемся до базилики, в которой брат и Петр залезают в круглую купель. На дне О. вновь вспоминает о холодном шампанском: «Налить бы прохладной воды в эту лохань, а я бы сидел с фужером игристого и шоколадкой».
На бугре, нависшем над морской пучиной, колокол на двух каменных опорах. Он тяжел - не покачнуть. Снимаю «Люмиксом» всю честную компанию и даже А., капризно надувшую губки. Белые остатки колоннады до сих пор украшают хохляцкие гривны. Ямы для засолки рыбы, водопровод. Залез в подвал одного из домов, сидел в сухой прохладе. Чуть выше раскопки ведет экспедиция Эрмитажа. И любимое тихое местечко среди высокого кустарника - базилика в базилике. Мозаику с алтаря убрали, но в углу сохранилась каменная яма - древняя могила. От нее почему-то не грустно. Посидел и в ней. Брат просит не придуриваться, а мне так покойно на душе! Вылезать не хочется.