November 9th, 2021

Крым. 2 - 18 августа 2017. 173

Зеркала манят. Отражения наслаиваются, уходят вглубь под тяжестью новых отражений. Может ли зеркало отразить значительность отражаемого или, что нищий, что богач или, что толстый, что тонкий? Разве зеркало выравнивает гениев, дураков? Кладбище серых болванчиков. Неважно, когда и какие сохранились в отражении предметы: диван семнадцатого века, стул двадцать первого. Всякая фантазия - тяжелый труд. Ее появление и существование необходимо обслуживать. Мозг маленький, приспособлен к глазу, отражения искаженные, но их «обработка» забирает львиную долю жизни, пожираемую весьма не эффективно мозгами. Тяжело зевакам, соединяющим неверные отпечатки мозговых фотографий. Каждый «снимок» - эмоция. Она может быть смертельной. В общем, тяжелее, чем камни таскать. Жаждут облегчения, используя подсобные способы. Зеркало, будто бы есть дверь в зазеркалье.
На бастионе, между брустверами, почти двухсотлетняя тишина. Тишина вечернего леса у озера, теплым сентябрем - одно. Тишина на бастионе - иное. Почему зеркало «впитывает» образы? Состояния природы (та же тишина или ветер) не могут ли впитывать образы того, что они беспрерывно охватывают? На батарее, пусть устроенной десятки лет назад, тишина тяжела, «сочится» жирным беспокойством, напрягает. Предметы утяжелены тишиной места сражения. Ветви изможденной солнцем акации замерли, словно свинцовые. Сюда зашел молодой артиллерист Толстой. Матросы играют в карты. Дежурный офицер, свертывая цигарку из желтой бумаги (махорочка - знак войны), спокойно показывает вновь прибывшему батарейное хозяйство. Часто жужжат пули, изредка проносятся над позицией бомбы. Закуривший офицер спокоен. Толстой, глядя на него, успокаивается, словно пули к нему не относятся. Сопровождающий рассказывает: недавно в солдатскую землянку угодила бомба. Погибло одиннадцать человек. А неприятель - вот он, в сорока саженях, на противоположном склоне каменистой ложбины. Читаю, домысливаю: средь скал воевать опаснее - свистят осколки бомб, летят огрызки камня. Разят не хуже чугуна, стали. Просвистели осколки, в вас не попали - облегчение. Рядовому не повезло. В него попало. Стон. У матроса вырван кусок груди (сильный образ!). Сначала у раненого испуг, притворное страдание. Кладут на носилки, а у раненого на лице отражается высокая мысль, восторженное настроение излучает человек, которого кладут на носилки. Кровища, а русский матрос произносит, обращаясь к товарищам: «Простите, братцы!» За что? Он умирает, страдания его заканчиваются, а оставшимся – бояться, продолжать драку. Он-то уже не боец. За это и просит прощения. Не сможет «живот свой положить» за «други своя». Здоровый матрос подходит к изувеченному, подкладывает фуражку под голову, равнодушно возвращается к орудию. И каждый день так вот выбивает из строя ранеными, убитыми человек семь-восемь на бастионе. Смерть - не абстрактна, не в «зазеркалье». Разгуливает между людьми, играет в карты с матросами, закуривает с офицерами и обязательно кого-нибудь забирает с собой. Навсегда. Великое явление безвозвратности принижена до котелка с кашей, краюхи хлеба, глотка воды. Смерть всегда выигрывает в карты, докуривает папироску из желтой бумаги. Старуха безвозвратна, все ею совершается «навсегда». Козыри, которые нельзя игнорировать. Всемогущая смерть оставляет жующему, пьющему, воюющему человечеству одно - наркотик скучной обыденности. Что думал Маринетти под пулями? А Баттони? Скучная смерть, выкладывающая одни тузы, не могла не покорежить сознание Людвига Витгенштейна, Адольфа Шикльгрубера. Их сознание также записываем в тишину, служащую зеркалом. В безветрие, в бурю, в жару, в мороз, в дождь все выворачивается наизнанку. Огромное зеркало природы ничего не таит. Мы не понимаем этого и фантазируем о потустороннем, присутствуя в нем. Сартр: «Ад - это другие» (и «другое» добавим).
Две Л. спрашивают, о чем думаю. Отнекиваюсь, не хочу расстраивать. Но говорю: «В «Севастопольских рассказах» - основы экзистенции. Толстой описывает лазарет. Теснота, духота. Вонючий смрад. Лужи крови на незанятых местах. На огромное помещение лишь четыре свечи. До изнеможения работают врачи (еще одна примета войны, наряду с махоркой). Хрипение, крики. У докторов, словно у мясников, закатаны рукава окровавленных халатов. Представьте-ка, девушки, этот ужас. Он - в этой звенящей тишине». Женщины дружно меня осадили. А вот племянница слушала внимательно.