November 8th, 2021

Крым. 2 - 18 августа 2017. 172

Лосев, слепой и в старости осторожный, заявил, что «Давид» Микеланджело плод «бесшабашной ранней юности» гения, в творчестве воплотившего всполохи буржуазной индивидуальности. Началось. Гольбейн в портретах Мора, Генриха YIII, Эразма изображал неповторимые характеры. «Расцветал» индивидуализм, «прикрывшись прекрасным». Глупо преувеличивать типы поведения - и индивидуализм чреват эгоизмом, и коллективизм - тоталитарностью. Россия огромна, индивидуальные личности природной суровостью направляла бесшабашное себялюбие в горы и в тайгу (бандит Ермак). В маленькой Европе «канализировать» отдельное «Я» в глушь возможности не было. Получилось «бурление» - гадкое, многословное. Предметное, умное искусство покатилось в беспредметность. Буйство оного наблюдаем в полной мере. В России движение не было медленным, просто направлено в другую сторону. Появится индивидуум, становится крупным деятелем. Либо герой, либо бандит, либо революционер. Безликость, в которой «купаются» нынешние бельгийцы-французы-немцы, беспрекословна, всеохватывающа. Почему-то зовут ее непокорностью. Удивляются: над народом измываются, а он терпит. Не покорен он, а коллективен вплоть до абсолютного слияния. Лосев, будучи славянином, пропитался одинаковостью, просторностью. Миф, по его мнению, всеохватен и безлик. Вот и характеристика Возрождения. Предчувствовал: добром не кончится. Революция. Нашествие Наполеона. Больной романтизм, Ницше, Гитлер. Но мифотворец Толстой. Лев Николаевич оказался сильнее Фридриха Ницше с Шопенгауэром. Проглотил западное блюдо под названием «личность», переварил, но не «подковался».
Имитация смерти на картине Рубо да экскурсанты в цветных маечках. Родилось чувство неестественности, как от «Хэд энд Шолдерса», засунутого в середину фильма Хейфеца «Дама с собачкой».
Ходили по кругу в цокольном этаже. На глаза попался изорванный осколками, пулями российский военно-морской флаг. Впрочем, мог и не показаться. Потеряли, долго искали племянницу. В состоянии легкой обалделости, вывалились на улицу, на нижнюю площадь, к малому фонтану. Хорошо видно колесо обозрения. Памятник и аттракцион. Еще хуже серьезного кино. По широкой лестнице поднялись в парк, под жидкие деревья. Сели на «именную» лавку. Легче дышится разогретым воздухом. Кислорода в нем много, и становится легче. «Толстой, игрок и вертопрах в молодые годы, - разглагольствую я, - конспективно воспринял особенности западноевропейского мировоззрения. Не просторы мазками, крупно, а копание, будто бормашиной в зубной дырке, - и сладко, и больно. Найдено противоядие - бесчувствие. Перетерпеть. Англичане, французы - чудаки по внутренней конструкции. Для них мы те же чужаки. Различный культурный код на древнем мифологическом уровне. Привлекает - отталкивает. История с «Лолитой» Набокова, с «Это я, Эдичка» Лимонова. Детская книжка про Буратино Толстого, «Урфин Джус и его деревянные солдаты» Волкова, «Три толстяка» Олеши – все появилось из «Севастопольских рассказов». Набоков заявил: «Беспокоит вас, западенцы, извращенный секс, книжечки сочиняете. Я покажу вам, как это делается».
На подходе к четвертому бастиону памятник грекам, погибшим на стороне русских в Севастополе. Маленький обелиск с мраморным барельефом Толстовского лица. Слева - бетонная имитация артиллерийских ячеек. Раньше были круглые корзины с мешками, набитыми песком. Пушки тяжелы, огромны.
Петр залез на гудящий от солнца ствол, а с него - на бруствер. Полезли все. С бруствера открылась глубокая впадина. Из боков, словно лезвия, торчат продолговатые пласты ракушечника. Далеко, на противоположном краю, раскиданы частные дома. Тоже из ракушечника или из пенобетона. Длинный ряд корзин заканчивается площадкой с чахлой акацией. Брат внимательно вглядывается в противоположный склон. Там - низкие ходы в пещеры: «Катакомбы, - говорит О., - залезу. Интересно». Л. не пускает, но разозлившийся брат слезает по крутой тропинке на дно ложбины. За ним следует Петр. Мы внимательно наблюдаем, как они скрываются в черном провале пещеры.

Заметки на ходу (часть 497)

Но забираться на вершину социалистического реализма не очень хочется. Душа не может успокоиться без левитановской «Золотой осени». Без его волжских берегов и плотного дыхания великой реки, которое идет от его «Плеса».
Collapse )