September 9th, 2021

Крым. 2 - 18 августа 2017. 136

Хорошо отдохнул. Дубовость с ног спала. Удовлетворенно шевелил пальцами ног. Бледными отростками они таинственно колыхались в нездоровом свечении телевизионного экрана. В рекламе дядька ползает по грядке, выдавливает: «А я Чингачгук Большой Змей». Крем «Долгит» в специальной упаковке. И дядька весело болтает ногами, сидя на качелях. Ржут, а внучок ползает с лопатой по грядкам. Переключаю на «Ностальгию». Липницкий - о Майке Науменко. Гребенщиков вспоминал, что любовь к настоящему року привил ему Науменко. Его длинные тексты. Но главное - интонации лидера «Зоопарка». Голос своим звучанием отрицал советский уклад жизни. Одна фотография или картина делают в сознании больше, чем агитация. Бродский стилистически не совпадал с Советами. Дело было не в подпольной литературе, а в подпольности интонации. Липницкий утверждал: Майка уважали все, кто был у истоков. Макаревич тоже. Питерские к Андрюше-«машинисту» относились, скорее, положительно. Под бульканье рокерского старичья впал в дрему. Привиделось: в пустую комнату входит Андрей Разумов. - «Здесь семинар?» - спрашивает. Собираю чемодан, много вещей нужно уложить. Андрей приехал из Штатов. Сто лет не видел. Бросить друга детства нельзя. Но автобус уходит. В очередной раз уехать не смогу. Выход: зову Юру Иванова. Пусть поговорит на семинаре. Мне же удастся в разговорный промежуток уладить ситуацию. Хотя бы собрать чемодан, уложить тряпье, которое показывать «американцу» стыдно. Разумов ловко выхватывает кофту с капюшоном. На груди надпись: «USA». - «У меня такая же. Где купил?» - радостно провозглашает гость. Гоню прочь мысль: «Незваный гость хуже татарина». В комнате стремительно темнеет. Иванов, чувствуя неловкость, заявляет: «Конечно, семинар. Здесь жить будешь?» Благодарен Иванову, бормочу, хватая чемодан подмышку: «Какой семинар?» А Иванов продолжает: «Ты, Андрей, русский забыл. Выступать, а у тебя фразы - будто челюсти без некоторых зубов. Час остался. Читай. Вспоминай речевые обороты. Но не о’кей, о’кей». Разумов задает Иванову вопросы (это когда я уже выбрался с чемоданом на улицу. Слышу голоса, как из-за перегородки, и вижу, словно через мутное зеркало), что будут обсуждать. - «Русский фольклор. Но можешь сделать доклад о Ершове - «за долами, за лесами, за широкими морями, не на небе - на земле жил старик в одном селе». Сможешь?» Откуда Иванов распознал про русские сказки? Видно, возраст - у физика крыша поехала. Выгнали их из космического заведения. Одни спились. Другие в язычество ударились. Чуток обидно. Тут Марина: «Да не сердись на Иванова. Знаю твоего товарища давно. Нормальный парень». - «Нормальный?» - возникла жгучая ревность, страшно искромсала ленивый покой. Маринка - и Иванчик! Один раз ревновал девчонку из-за него. Вот, опять! Теперь другая, не безразличная мне, женщина. А Маринка, посмеиваясь: «Не ревнуй. На лице написано. Ты же знаешь: ты - единственный». Теперь ревность меняется горячим восторгом, неимоверной радостью. - «Все же, где мы? Вот чемодан. Забыли, куда торопимся». Является Андрюша. С видом свадебного свидетеля оглашает окрестности сонного пространства: «Это - Ленинград».
Резкий звук. Очнулся. Ночь. По телевизору, в новостях, парень в камуфляже бродит в окрестностях Луганска. Дымится яма из-под разорвавшейся мины. Ополченец кричит сквозь грохот разрывов: «А Стрелков! Мы ему…». Вырубаю машинку. Проваливаюсь в сон без приключений, чемодана, Маринки.
Утром проснулся рано. Наварил каши. Много масла. Сахарок. Виноградные лозы в раскрытом окне. Ясно - ласковое тепло. Внутри ослабли басовые струны долга, скрючилась пружина воли. А почему бы не поехать поболтаться в Ялту, увидеть мол, белый маяк, старинную пушку, праздную толпу. Расслабляюсь. Очарование города для меня как раз. Оделся в постиранные накануне вещи, кроссовки. Вышел на остановку.