October 1st, 2020

Питер. 2 - 7 мая 2017. 91

Получить корявой палкой по морде и тащиться в Русский музей! Примиряет с намерением неизбежное знакомство с Верещагиным-баталистом, русским реалистом войн и потрясений.
Двенадцать выпускников Академии, взбунтовавшись против лакированного классицизма и прохладного канона, покинули стены учебного заведения. Прямо Рембрандты - тот искал свет не с неба, а из грязных закоулков Амстердама и человеческих душ. Прозывались передвижниками, исповедовали реализм.
Реалистические поиски Васей Верещагиным быстро и легко переходили к натуралистическим изображениям. Гора трупов, поля мертвых, горы черепов. И - уже к веку двадцатому - пограничное, экзистенциальное (не слабее Сартровской «Тошноты» и уродцев Фрэнсиса Бэкона) состояние человека в ужасном промежутке между жизнью и смертью (картина «Смертельно раненый»). Бежит, издыхая, пехотинец, зажал руками рану в левом боку. Винтовка брошена. Солнце Средней Азии, ужас во взгляде. Куда бежит? Зачем? А смерть - вот она, невидима, но физически ощущаема.
Художники, отвергшие классицизм, вскрыли «ящик Пандоры». Что русского у реалистов-славян? Закончен спор европейских снобов: что лучше - красота правды или красота образа? Или - иначе: образность красоты сильнее или слабее той же правды? Верещагин - за правду. Она ужасна. Мне, покарябанному, это хорошо чувствуется. Как у Вуди Аллена: то ли плакать, то ли смеяться. Что, приехав, расскажу жене о красном следе от удара. Бабка ударила тросточкой? Да она рассмеется мне в лицо.
Иду вдоль Фонтанки. Спуск к воде. На гранитной ступеньке брошены две банки из-под пива и, в середине, целлофановая, наполовину пустая, бутылочка «Кока-колы». Остро пахнет мочой. Намереваюсь склониться к воде, ополоснуть ноющий рубец. Собираю хлам, выхожу на тротуар, сбрасываю его в урну. В ней беру полуторалитровую пустую бутылочку, спускаюсь по ступеням к зассанной площадочке. Наливаю воду в бутылку, потом снова, снова. Ополаскиваю гранит, чтобы заглушить запах испражнений. Сверху несколько людей смотрят за уборкой. Полностью вонь не устранить, но она ослабла. Обращаюсь к зевакам. Прошу выбросить сосуд в мусорку. Находится гражданин, взявший бутылку за горлышко и выбросивший ее. Приседаю на корточки, вижу, как бежит вода. Хорошо видны камни, песок, длинная железка. Черпаю ладонями воду, умываю лицо, стараясь попасть на болячку. Вода с Ладоги ледяная, холоднее, чем в Финском заливе. В этот «лед» полез бы, предварительно хорошо подумав. Боль утихла. Добираюсь к памятнику Пушкину. Становится тепло.
В декабре, когда авиарейсы на Неаполь, Рим, Париж идут полупустые, есть, где разгуляться нищему студенту. Денег наскрести удается, и очереди в Эрмитаж и Русский наполовину состоят из европейцев. Скрашивая жестокую случайность жизни, решаю посетить экспозицию «Искусство Великого Новгорода эпохи святителя Макария» в корпусе Бенуа. Хорош музей русского искусства. Да только помещения гардероба малы. В последнее время женщины, работающие гардеробщицами, как-то откровенно недружелюбны - к посетителям, друг к другу. Хочешь сдать одежду, есть свободные номера, но слышишь: «Пройдите в соседний отдел. Там одежды почти нет». Говорить, что и здесь есть куда повесить куртку. - бесполезно. Черный лак прилавка отражает такое ужасное недовольство и отвращение к тебе, убогому, что никакой Верещагинский умирающий солдат не составит конкуренции агрессивной пожилой работнице.