September 18th, 2020

Питер. 2 - 7 мая 2017. 86

Величественное строение Смольного в натуральном воплощении потрясает. Не зря прозван Вознесенским. Словно холодная глыба голубого неба прикоснулась к серой глади Невы. Недолго погостит на убогом бережку. Франческо Бартоломео Растрелли сконструировал центральный храм не осевшим под тяжелыми куполами, а стремительно тянущимся вверх всеми пятью доминантами - четырьмя колокольнями и вытянутым центральным барабаном. Будто горячее летнее солнышко (а купол хорош своей золотой лепниной) тянет постройку в серые небеса. Елизавета Петровна пожелала старость провести там же, где стоял «смоляной дом»-дворец, в котором росла будущая императрица. Архиепископ Симеон одобрил идею, а императрица пожелала разместить в подсобных помещениях монастыря ряд духовно-учебных заведений. Этакий Дом духа. Начали. Земельный вопрос решили быстро: земля-то, даже в дворянских имениях, принадлежала государству. Растрелли почувствовал шанс, не виданный никем из архитекторов мира. Под руководством мастера Лоренцо сотворили из дерева чудо-модель, представшую перед нами, как в сказке - клетка, а в ней жар-птица. Зал с макетом велик, но с трудом сдерживает великолепную модель. Кажется, оживет постройка, оторвется от массивной основы, улетит.
М., В. и я медленно, как рыбы, плаваем в густом излучении, исходящем от музейной редкости. Смотрительницы - в каждом углу. Мы вошли - они встали. Ходят за нами по пятам: то ли боятся, что отломим детальку, спрячем, унесем, то ли посетителей давно не видели. Одной из смотрительниц стало неудобно, заговорила неожиданно: «Вознесенский Смольный монастырь. Красавец. Одно из лучших творений итальянской архитектуры в России. Даже Джакомо Кваренги, не любивший Растрелли, проезжая мимо здания, останавливал карету, вылезал, снимал шляпу и приговаривал: «Вот это собор! Ничего подобного в Европе нет. Видите - макет колокольни? 140 метров высотой. Выше шпиля Петропавловского собора. Если бы громадину построили, то было бы высочайшее сооружение мира». М. с нетерпением ожидал окончания речи говорливой смотрительницы: «Характерная история постройки. Раньше на этом месте варили смолу для корабельных верфей. Красота да рабство. У нас - неразделимо. Каждый день на возведении стен пахали две тысячи матросов, солдат из Питера, Кронштадта. Со всей России согнали полторы тысячи рабочих - землекопов, каменщиков, камнетесов. Камень везли с Урала. Заколачивали сваи под фундамент. Но - не достроили».
Рассматриваю экспонат. Стена окружает двухэтажное здание, а уже внутри него рвется в небеса собор, а в отдалении - «космическая ракета» колокольни. Действительно - вселенский звездочет. На вытянутой горловине - три окна-иллюминатора. Под белыми сводами, на голубоватых стенах, милые сердцу чертежи. Отдельно, словно вскрытое скальпелем Творца, центральное сооружение. Ломаешь спелый плод граната - внутренность ячеистая, в углублениях - налитые кровавым соком ядрышки. Что-то похожее. Четкие линии колонн, изгибаясь, смыкаются в сводах - внутренние нефы, переходы, углубления, вытянутые оконца. Поднимали по металлическим лесам, окутанным тканью, к самой вершине купола, как, раньше, проделывали то же самое в Петропавловском соборе. Умелые чертежники создали гимн безусловности прекрасных линий. Вожделею. Желаю взять тонкие начертания в ладони, скомкать, засунуть в рот, съесть. Конструкция развернется внутри, расправит человеку плечи, выпрямит спину, сотрет усталость. Взгляд станет чистым, стальным. Смогу говорить голосами грозными, небесными. - «А кто это показывал на меня?» - спрашивает у М. дежурная по залу. М.: «Мой брат». - «А…, - тянет женщина. - Мне показалось, ваш отец. Похожи. Но выглядит уж больно солидно». - «Хотели сказать: потасканным», - с горечью освобождаюсь от иллюзий, хнычу. - «Ой, нет, что вы, что вы!» - испуганно бормочет смотрительница. - «Вот так в нашей стране, брат, - обращаюсь я к М., - хочешь взлететь, крылья расправить, а тебе - папа ваш». В. смеется: «Да нет, это мой отец».