September 15th, 2020

Питер. 2 - 7 мая 2017. 83

Деламот с Кокориновым создали проект. Ранний русский классицизм. Работали в особняке Шувалова, мецената. Ломоносов (простолюдин), Шувалов (дворянин) поддержали идею Петра Великого о создании Академии трех художеств. Живопись, архитектура, скульптура. Но куда девать модельерное дело, о котором упомянула Екатерина Вторая. В Уставе Академии - заведении уникальном - художествам был придан особый государственный статус. Бережно Российская империя относилась к флоту и армии. После революции в здании, неуловимо напоминавшем Пентагон, пытались устроить нечто вроде «растрепанного» артклуба. Сталин пресек «вольницу». Академия с собственным, весьма похожим на старый, Уставом была восстановлена. В 1932 году ректором был избран Бродский. Под завесой социалистического официоза ученик Репина продолжил традиции российских академиков. Бесконечно люблю Репина, Сурикова. Но была в Академии фигура титанического масштаба. Этого художника можно любить, не любить, уважать, ненавидеть. Как реактивный бомбардировщик «ТУ-22»: сквозь сумбур чувств махина заставляет открывать рот от удивления. Механические часы с «поворотами», но в основе - пружина, придающая смысл хронометру. Или батарейка в электрических часах. В глубинах громадного «крейсера» живописи до сих пор тикает чудо, заставляющее излучать в небеса свет искусства. Павел Павлович Чистяков вызывает религиозный трепет. Мое дряхлеющее тело движется по жизни осмысленно, благодаря связи, возникшей между двумя рисовальщиками: моим братом и Чистяковым. М. об этом не говорю. От индивидуальной интерпретации духа Павла Павловича, на примере М., балдею, и, хотя речь не обо мне, чувствую себя причастным к редчайшему проявлению человеческого таланта. Академия жива, живо русское искусство не потому, что вездесущие девицы малюют яблони в цвету и кошечек, а потому, что живы еще ребята, вытягивающие застрявшую в болоте телегу отечественной культуры.
М. говорит, возбудившись: «Давно хотел сводить вас в единственный в мире Музей моделей исторических зданий. Третий этаж, под крышей. Лестница раньше была деревянная, но в девятнадцатом веке построили широкую, каменную. Под куполом росписи наших академиков - Бессонова, Шебуева, Иванова». Задрав головы, глазеем на подкупольные росписи: голубые небеса, легкой сказочности облака, прекрасные музы. Роспись, как само небо, высока, но складки платьев, свежие лица девушек тянут вверх великолепной прописью каждой детали. Храм. Как можно устраивать здесь художественные оргии малограмотных крестьян, пролетариев, просто голодных проходимцев! Флоренский, написав «Иконостас», воспротивился академикам, пропитанным западным академизмом. Вот истинная проблема нашего искусства. Это идет от ненависти богатых к бедным, старообрядцев и сторонников Синода, бояр и дворян. Глубочайший разлом в земельных отношениях: вотчина или поместье, вольнее хуторяне или холопы. Ловко провозгласив неприемлемость «головокружения от успехов», Иосиф Виссарионович деликатно (били много) отстранил формалистов, не дал простор академизму, а в страшные годы войны вспомнил и об отце Павле Флоренском с его «Иконостасом». Подозреваю, почитывал на ночь митрополита Филарета, а сочинения Ивана Грозного лежали на прикроватной тумбочке вместо Библии.