September 8th, 2020

Питер. 2 - 7 мая 2017. 78

Район вокруг театра имени Кирова насыщен архитектурными диковинками. Империя «собирала» их, словно коллекции Зимнего дворца. Новая Голландия напоминает о мануфактурах и верфях Северной Европы - надежность, кирпич ржавого цвета, простота. Кажется, сам барочный Никольский собор завезен в Питер из задыхающегося от декоративной пресыщенности Дрездена. Драгоценная эта игрушка, впрочем, не впадает в излишество рококо (православная все-таки страна!), но для своего времени подобные постройки напоминали европейские парики, которые напяливали боярские дети. Бородатые отцы были в ярости. Обычные «доходные» дома, растянувшись вдоль узких каналов, натыкаются на серую громаду дома, выстроенного в начале двадцатого века. Модернизм постройки настолько «утяжелен», что закрадывается мысль: а не сознательная ли это сатира на жадность буржуев ( и мода, и демонстрация богатства в «одном флаконе»), воплощенная не в публицистической статейке, а в архитектурных формах?. Стиль Мариинки (Кировского) эклектичен. Присутствует нечто византийское, с элементами декора, позаимствованными от зданий общественного назначения во Франции XYIII века. И тут же, через канал здание второй очереди театра. Сначала Гергиев с сочувствующими согласились на лепешкообразное творение, похожее на упавшее НЛО (на этом свихнулись американцы). Отказались. Возвели гигантских размеров коробку, облицованную светлым камнем. Проект зарубежный, но жестокий реализм русской истории дает о себе знать - морозы, снежные бураны, степи, а за деревянным забором - продолговатый бревенчатый сарай. Здесь - весь «сок» питерской архитектуры. На небольшом пятачке хватило места иудейской синагоге, похожей на темно-красные соты неутомимых пчел. Здесь - стилизация под средневековую готику (лютеранская церковь рядом с новым концертным залом Мариинского театра). Есть католическая церковь, но расположен храм не в готической постройке, а похож на итальянское сооружение эпохи Палладио - колонны, арки, круглый купол. Париж гордится диковинкой - башней Эйфеля. Но мост лейтенанта Шмидта (переименован в Троицкий), при строгой функциональности, не менее хорош, чем башня. Идешь мимо Дворца Труда и видишь, как плавно уходит в неспокойное небо широченная «спина» железного, клепаного гиганта, соединяющего материковую часть с Васильевским островом. Возьми творение Эйфеля, урони, чтобы достать от берега до берега - вот и мост (Нева в том месте готовится впасть в Финский залив, достигает неимоверной ширины). Гуляет ветер по поверхности реки, гудит в пролетах металлического сооружения. В помещениях-опорах, выстроенных из гранита, расположены электромоторы необычайной мощности. Только с такими машинами можно поднимать и опускать мостовые створки, пропускать корабли. Если ветер рвет в клочья серые тучи, то звуки наших голосов уносит в залив нещадно. Зачем-то ору М.: «В Париже Сена узенькая, смешная. Через нее - не мосты, а мостики. Французы шебутные. Им подавай все великое. Мостики красивые (особенно мост Александра Третьего), но короткие. Так они в небо усилия направили, инженер Эйфель с бригадой постарался. У нас-то раньше шпиль Петропавловского собора в небо «запузырили», Доменико Трезини небушко пощекотал. На Троицкий мост, как на башню, металла не меньше ушло. Намек французам с Наполеоном-неудачником - знаем ваши штучки, «кладем» их через наши речки. Чтоб польза была». В. прислушивается, кричит: «Всякие есть дома, но в русском стиле - ничего похожего на храм Василия Блаженного. Иностранщины понастроили и - гордимся». М. возражает: «Город на бессчетном количестве свай построен. Дуб, лиственница. Свайное строительство такое же древнее, как Стоунхендж в Британии. Сверху - иностранщина, внизу - седая старина. Тут косточек крестьянских, знаешь сколько? Да все русские. На русском терпении и страданиях все стоит».