July 20th, 2020

Питер. 2 - 7 мая 2017. 50

Солнце, на пути из Комарово, совсем обленилось - порыжело, не светит, а догорает. Ели под голубым небом темные, но можно разобрать, что ветви деревьев топорщатся иглами. А тут не ели, а темные пятна. Лишь у вершин сохнет рыжая холстина тяжелого свечения. Солнечный свет, два часа назад бывший легким, струившимся изо всех щелочек, стал плотным, почти твердым. Толщина груба, не позволяет спускаться до земли. Это, как иголка - маленькая, а всунуть в ушко стремятся корабельный канат. Странновато. Заросли дремучи и словно выталкивают одиноких путников к морю. По улице Озерной (теперь она бежит вниз) вырываемся с В. к бюсту ботаника Комарова. - «Что ж ты теперь лягушек не хватаешь?» - спрашиваю В.. – «Если хочешь, - обиженно отвечает В., - поймаю сразу две». Подходит к канаве, но квакушки затаились. Сын говорит: «Попрятались. Не видно, а то бы поймал тебе в подарок». Рыжий цвет грустен. «Электрическое» освещение заменили восковыми свечами. А тут еще кладбище. У Репина крест на могилке был полегче. Принюхиваюсь. В церквях часто бываю. Масляную желтизну освещения соединяю с запахом ладана. Если бы он летал над посеревшей водой залива, стало бы и вовсе плохо. Но воздух пахнет морем, а на горизонте солнце все еще сияет легко и празднично.
Стоим на остановке в ожидании автобуса №211. Приглядываюсь к водному простору, просвечивающему между сосен. Водитель и кондуктор (обычно мужики) - азиаты. Людей из Средней Азии в Ленинграде больше, чем в Первопрестольной. Пассажиров немного. Старик в засаленной куртке, с очками, болтающимися на задорно вздернутом носу, ведет громкую беседу сам с собой. Ненормальных (если они не опасны) нынче в больницах не держат. Дед сидит лицом ко мне, запрокидывает голову, закатывает глаза. Обильная шерсть прет из ноздрей. Передних зубов, как и у меня, нет. Голос глухой, надтреснутый. Шепелявит, активно жестикулируя. Заикается, и возможность вырваться из заторможенности случайна. Пыжится, хочет сказать, а мозг позволяет прорваться речи на междометия. Дед неожиданно выкрикивает с безумным блеском в глазах «и» или «а». Снова мучительное мычание. Азиат-кондуктор (билет стоит семьдесят пять рублей) безразлично наблюдает за сотрясающимся телом. Сальные потертости на куртке блестят в бликах догорающего дня. Стараюсь разуметь: «Если мозг срабатывает не на слове, а на паузе между ними, то заика мычит или молчит?»
Потянулись городские кварталы. Многоэтажки цветные, разноуровневые, по форме отличаются. Словно ударили городу в челюсть, раскрошились зубы - даже остались многоэтажные обломки. Торчат. - «В-о-о-о-т, - брызгая слюною, мычит дед, - за-а-а-чем это?» Верно - зачем? Домики-то, несмотря на раскраску, - хлипкие. Справа взметнулась ввысь почти законченная высотка «Газпрома». Производит впечатление шила с обломанным острием. Шар-солнце, как на картине Ван Гога с виноградниками, зацепилось за надломленный кончик. Стены - из стекла. Горят зверски, темно-желтым, почти красным. - «И-и-и эттто - уродст… уродст…, блядство - з-а-а-а-чем?»Потянулись девятиэтажки минималистской советской застройки. Тянутся беспрерывной лентой. Алый отблеск заката упорно «поджигает» оконные стекла верхних этажей. Вот-вот - и, кажется, пожар разгорится. - «А-а-а во-о-от эт-о-о хорош… хорош… замечательно. З-з-з-десь живу. Хо-хо-хорошо дома. Во-о-от сойду и - к-к-а-к рань-ше!» Двери с легким звоном распахиваются. Заика шустро выбегает наружу. В разрывах между советскими зданиями «ленинградской» серии весь жар умирающего солнца «принял на грудь» Центр по продаже автомобилей «Мерседес».