July 8th, 2020

Выступление на заседании Госдумы

О проекте федерального закона № 954048-7 "О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях в части совершенствования законодательства в сфере защиты чести и достоинства граждан" (из календаря рассмотрения вопросов Государственной Думой с 7 по 23 июля 2020 года)

Питер. 2 - 7 мая 2017. 45

Кладбища притягивают. Кто лежит в могилке - неизвестно, но присматриваешься к крестам, памятникам, портретам усопших. Вопрос к ним, разным, старым, молодым, один: «Ну, как там?» Потрясают изображения младенцев. Они-то ничего не скажут. Говорить не умеют. И величайшая надежда умирает. Религиозные фантазии сосредоточены вокруг единственного вопроса: «Что и как там, за чертой?». Из «Итальянских стихов» Блока: «Очнусь ли я в другой отчизне,/ Не в этой сумрачной стране?» Верная любовница Мастера, Маргарита, приводит того в «Вечный дом», награждая наилучшим - «покоем»: «Слушай беззвучие, - говорила Маргарита Мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, - слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни - тишиной». Блок: «Злую муку и тревогу/ Побеждает тишина…/ Это легкий образ рая,/ Это - милая твоя./ Ляг на смертный одр с улыбкой./ Тихо грезишь, замыкая/ Круг постылый бытия». Много в Мастере от Булгакова, немало о Блоке (тому в последние годы жизни плохо писалось). Иное, но телесное, словно «иная отчизна». И тут же - мелкое, человеческое: там - блаженство, вечная мука, покой. Чушь. В религиозных вопросах самые последовательные - атеисты. За гранью телесного что-то есть, и имя ему - «ничего». Бесконечно слабый субъект, грезящий об объективном, никогда не способен будет познать то, что за гранью.
Говорю В.: «Иду ощутить особое, данное немногим. Конечно, поэт. Несомненно, Ахматова». В. безразличен к папиным словесам. Считает не совсем нормальным позером, убогим мечтателем. Он не читает моих записок, стихов. Собственно, я ему не нужен, и, когда меня не станет, вздохнет спокойно, без сожаления. В оглушающей тишине, идя вдоль хлипкой оградки академического кладбища, говорю не столько флегматичному В. (не боится лягушек в теплых ладонях и «неизбежных» бородавок), сколько самому себе: «Поэзия начинается с эпитафий. Образных. Слов не было, а выбивали из камня, вырезали из дерева придуманные образы. В Египте появились посмертные маски. Римляне и вовсе фотографически воспроизводили портреты ушедших. Но случилась «революция», означавшая начало конца человечества - на камнях начали выбивать слова. Тут подлая рифма, первая доза незаслуженной, чрезмерной сладости. Надгробная надпись театральна. История превращается в игру. Врут, кто как может. Особо изгаляются богатеи и победители. Бедным - удел молчания. Искусительница поэзия вспархивает к поверхности могильных плит, и кто-то провозглашает: сражен в слове - сражен в вечности. Бледные эпитафии превращаются в самостоятельные рифмованные сочетания. Их даже не думают делать краткими. Лермонтов «накатал» огромную «памятную справку» об Александре Одоевском. Хармс, вроде бы, поминал Малевича, но разукрашивал себя, изощренного. Есенин, хорошо выпив, доходчиво объяснил в «Черном человеке», зачем провалится в преисподнюю. Хитромудрый Бродский даже не назвал, о ком, усопшем, скорбит. Написал же подкупающе хорошо: «Посылаю тебе, безымянный, прощальный поклон/ С берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно». В., как всегда, молчит - понял, не понял? Но мне-то интересно! Оттого всегда вместе. Он молчит, до меня не нисходит. Любопытство приветствуют. Мне досталось любопытство как наказание. В последние годы жить тяжело. И поэтому тянет на кладбище. Серебряный век (я о литературе) - время последних иносказаний, театральности в жестах и словах. Брюсова «свалил» кокаин и бесстыдство Маяковского. Ахматова была гибкой (публика обожала смотреть, как Аня Горенко, выгнувшись, носками ног касается затылка), превратилась в грузную квашню. «Посеребренные» раскусили подлое - самопиар. Дряхлая Ахматова свысока говорила о Бродском, сосланном за тунеядство в Архангельскую область: «Хорошую биографию делают рыжему!» Маяковский беспрерывно концертировал. Подумайте: пролетарский (!) поэт - эстрадник. А Горький - не актер? А Андреев? Все они (в том числе и Чехов) брали актрисулек в спутницы жизни. Зачем «пролетарскому поэту» холодная позерша Лиля Брик. Почему не женился на вагоновожатой, дворничихе, не нарожал детей?
Иду на могилку к Ахматовой, зная: она - корень «игрищ» посеребренных. Не Марина Цветаева конченное дитя гнилых подмостков. В Анне Андреевне древнее от истоков. Тогда, когда кончина человечества лишь намечалась в выбитых на могильных плитах словосочетаниях.