March 23rd, 2020

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 49

Вырываюсь из больного свечения вурдалачьего племени Ельциных-Собчаков-Чубайсов. О Путине говорить трудно: многолик, неуловим. Питер. Кабинет. Собчак – подполковник КГБ, его человек. Он - там. Щеки впалые, глаза осторожные, лохмы на голове. Спал на завалинке целовальник, неожиданно позвали, выскочил нечесаный. Борис беспалый, но статный. Безумие закатилось в уголки глаз, блещет по-дурному: «Сейчас, парни, я вам устрою. Ахнете». И вот - крыльцо Грановитой палаты, ряженые Кремлевского полка на тонконогих лошадках. Борис и Володя - рядом. Второй - причесан, все равно на макушке полная безвкусица. Борису тяжело утром вставать с постели, но он чист, волосы злоупотребляющего старца «приголублены» чуткой рукой.
Эталонный образ Путина - президента - щечки выдули из черепных ямин. Округлость, мягкая уложенность негустых волосиков мучнистого цвета. Плащик черный, короткий, фирменный.
Сияющий Георгиевский зал Кремлевского дворца. Мужики, тетки - лица залиты сахарным сиропом осторожного подобострастия. Обкомовская пушистая дорожка. Тонут в ворсе дорогущие полуботинки ручной работы. Вроде простоват. И, немножечко, живой, опасный. Походка странная, выдает подозрительное (тайну странности разгадал покойный Виктор Авилов в «Господине оформителе», сыгравший художника). Точнее Роман Поланский в «Ребенке Розмари» - тут уже больше о странности. Что за таинственная «механика» заставляет персонажа двигаться? Работа левой руки, словно стальной рычаг. Часы с «рычажка» сняты, перекинуты на правую руку. Бедное, очевидно, детство. Бережливость. Не ударить по хронометру. Другого - не подарят. Много «жаждущих» часики стырить. И чуть наращенные каблучки. Трибуна. Вкрадчивая ладошка - на папочке с Конституцией. И часики на не плотно застегнутом ремешке, выпадающие из-под пепельной манжеты жестяной баночкой из-под вазелина. Запись можно прокручивать снова. А рука-то не голенькая, весьма волосатая. Думал, показалось. Прокручиваю снова и снова. С каждым разом рыжеватая шерстистость видна четче. А ведь муть гноя последних тридцати лет собралась в одной точке - в этой волосатой руке. Лгать глазами тяжело, сердце-то шепчет.
Кладбище - место грустное. Особое очарование осенью, с листами, опавшими с кленов на холмики. Слякотно в груди, тяжело дышать. Вырываюсь на лестницу, ведущую на второй этаж. С кладбищенских зарослей слетают два листа: грузная дама-либералка среди мутных мужичков (ее убили, когда она шла с чемоданчиком, полным долларов) и банкир Задорнов, Мизулина - эгоистка. Корыстные персонажи клянутся в любви учителям. Навстречу - парочка. Парень толст, ножки колбасками, иксообразны. Девчушка хорошенькая, джинсовая курточка на белом меху, ядовито-желтая майка до пупка. На упругих грудках надпись: «Happy banan». Игриво изогнутый бананчик, словно феллоимитатор, изображен тут же. Стало еще гаже. Такого рода счастливые бананчики к лицу фонтанирующим гормонами старшеклассникам. Толстячок, мелко брызгая слюной, восклицает: «Слышала? Это он. Да, чуть картавит. Но ясность, четкая логика, простота. Мне бы…». - «Ой, Артемка, ну грубость же в голосе, разве образованные дворяне могли так выхаркивать слова?» Не сдержался, выдержка оставила: «Девушка, счастливый банан у мальчика, чего вы маечку несоответствующую напялили? Запахнитесь! Стыдно же!» Девица сочно, глянув на свою грудь, выпалила: «Дурак какой! И старый!» Парочка скатилась с лестницы. Тошнота минула.