February 17th, 2020

Москва. 22 - 25 апреля 2017. 25

Небо наказало. Слишком нравится рассматривать виноградные лозы. Возбуждают романтические фантазии. Золотой виноград и запах ладана, полумрак храмов. Все церковное убранство - гимн смерти. У буддистов - круги существования. Ожидание того же знакомого мира, но только существовать придется в ином обличье. У нас - линия. Земля «пропустила» через моря, равнины, горы, леса восемьдесят миллиардов человек. Они - человечество, но мертвое. Живых же - более семи миллиардов. Жизнь человеческая меньше небытия. Она - как полыхающий конец факела. Остальное - сухая палка. Умирая, человек превращается в противника живого. Даже тот, кто погиб геройски (Брейгель – мужицкий, «Триумф смерти», Мадрид, Прадо). Пока полыхает огонь жизни - успеть почудить. Рай и ад. Возможность воскресения. Ангелы, не выдержавшие давления отрицательного. Те, кто не выстоял - вот вам оправдание бесконечных войн среди живых. Князь мира сего. Невнятный боженька. То жестокий папаша, как у евреев, то размазня, как у православных. Ислам - страны, где трудно с водой и женщинами. Помыться - счастье. Жениться - удача. Уж они отмыли Мухаммеда от всякой лирики, а Аллаха «отскоблили» от европейских завитушек. Аллах - модернизированный Яхве. Вот и ненавидят евреи и арабы друг друга: боги как бы разные, а метод конструирования Всевышнего одинаков - строгий учитель и беспощадный судья. Иудеи почему-то решили, что являются избранными. У мусульман - райские сады и девственницы. Но, крути - не крути: и в исламе, и в иудаизме, и в христианстве народы обретают единство в смерти. Смерть властвует в истории христианских народов. За эти мысли с неба, забитого серыми тучами, пошел снег. Мелкий, быстрый, он словно пытался «скосить» дома на Ордынке косой ветра.
В западном кинематографе не стесняются объясняться в любви городам. Феллини снял «Рим». Трюффо («Четыреста ударов», «Украденные поцелуи») вместе с Жаном-Люком Годаром - гимн во славу Парижа. У немцев суровый Белин. Вуди Аллен благоговеет перед Нью-Йорком («Манхэттен», «Энни Холл»). Всеядный Люк Бессон, вслед за Фрицем Лангом, отснял грандиозный «Пятый элемент», скопировав нездоровую энергетику «Метрополиса», но, не выдержав, живописал любимый город в «Ангеле-А». У Данелии в фильме «А я иду, шагаю по Москве», у Лиозновой в «Три тополя на Плющихе» город-окрошка отражен неявно. Ни Ленинград, ни Москву редко снимали как объекты живой архитектуры, как самостоятельных героев. Сельская страна. Тут все «Печки-лавочки». Жесткий официоз. Кремль и Мавзолей лиричными не могут быть по определению. Чудовищный жар жизни. Наглые притязания на городское пространство мертвых. Питер - ледяной каземат. Москва - горячие Сандуны да провонявший кабак. Места, где айсберги истории вечно простуженной Европы отламывались в бездну Азии. Дурацкая присказка «Увидеть Париж и умереть». Алов-Наумов в «Беге» русского города не изобразили. Стамбул и, несомненно, Париж. Зачем? Уехал Довлатов в Нью-Йорк. Что там пил, что здесь. Умер от цирроза. Смысл в чем? Только после контрреволюции девяносто первого года Балабанов стыдливо отобразил Питер. Свердловск у него грязный, ободранный, но все-таки наш («Брат», «Про уродов и людей», «Мне не больно»). А где же его бесконечные сериалы, в которых менты суетятся на улицах великого города («Улицы разбитых фонарей»). Беллетрист Улицкая стонет: «Нам до цивилизованных стран - 150 лет». Неумная баба. Почему полоумных печатают стотысячными тиражами? Этой Европе еще не одно столетие выгорать, пока «картошечку» на угольках испекут. Россия простую пищу давно с солечкой вкушает. Оттого - страшно.
Елизавета рыла изнутри, расшатывала православные устои. После революции барыньку не трогали. Быстро разобрались: княгинюшка - еще та железная бунтарка, шибче Спиридоновой. Революционеры эгоистичны. Типы социальных потрясений различны. Страна разнородных встрясок не выдержит. Пролетарская. Иные под ногами пусть не путаются.