November 14th, 2019

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 116

Тупость моя - ничтожна. Исчезну - не вспомнят, кто таков. Переживал оттого, что мало знал. Но ведь есть великая глупость. Эпоха безумна, сколь и значительно разумение. Спасаюсь софизмам. Спиноза: «Прекрасное редко». Скажу: «Чудовищное - еще реже». Что же? А просто - ровненько, скучненько. То ли пласт ила (обиталище премудрых пескарей), то ли завалы пепла («Женщина в песках»). Изощренные певцы позорного бессилия. Талдычат: темные века. Или «яма» живописи 30-50-х годов прошлого века. Заметил: пленники расщепленного времени наполовину слепы. Я о «чувстве большого времени». Тут эпоха царя Николая Палкина превращается во время Глинки, Пушкина, Гоголя. «Объемное время» включает и Бенкендорфа, и Жуковского с Карамзиным, Каткова с Пушкиным. Молятся на авангард 20-х. Но филоновские изыскания ничуть не противоречат времени Петрова-Водкина, его ученика Самохвалова. Идите к черту с глупостями о тоталитарном стиле или социалистическом натурализме! Фальк - мир городского сумасшедшего. То же и Лабас. «Купание красного коня» Петрова-Водкина (Париж, 1912) - вещь пророческая. Люди не желали больше монархии. Гершензон (писал про Пушкина) из революционной России не уехал. Пишет: «…Вот произойдет взрыв… Заполыхает на полмира война еще невиданных размеров. Нет никакой надежды, чтобы олигархия…скоро образумилась при естественном ходе вещей… Снова близятся дни какой-то большой…расплаты».
«Красного коня» Петров-Водкин создавал как предчувствие расплаты народа за десятилетия слабости духа, разложения, лени, супербироновщины. Наступают времена платежей - долгих, тяжелых, которые русские понесут за стремление к фальшивым идеалам. Заплатим дорого за столыпинский обморок жуткого, мерзкого «времени кулачья».
Платон исключил из состава «идеального государства» поэтов. Но «большое время» не знает идеального. У Шостаковича чудовище в 7-ой симфонии рождается из звукового кривляния, фиглярства. Все хохочут. Всем по душе фальшь и «антисоветизм» по принуждению, «патриотизм» из расчета. А завтра сволочь напялит колпаки венецианских шутов, если потребует выгода и комфорт задницы. «Что вы делаете, Блинак?» («Игрушка») - «Снимаю штаны. Вы же приказали». Отчего удивительные открытия даже в жутких полотнах Бориса Григорьева? Люди заняты серьезным делом, живя в несовершенных условиях. И Малевич, и Попова, и Сарьян.
Вот Кончаловский. Семейный портрет. Маленький мальчик в матроске - будущий автор слов гимна невиданного ранее государства. Оно - не идеально, но являет процесс к достижению безусловного мира. Поэты и художники, вестники несовершенства, врываются на стройки этого социума. Это там - занимаются глупостями. А здесь - устанавливают планки истинности, настоящего. Уровень - либо гибель, либо жизнь. Мандельштам: «Играй же на разрыв аорты». Только так можно попытаться создать «компьютерную действительность» Филонова, фундаментализм кругов и квадратов, линий и плоскостей Родченко и Малевича.
Петров-Водкин - мистик, предвозвестник. То мальчик-привидение с синим лицом. А вот картина «После боя»: над комиссаром и бойцами - тени погибших (тоже синие). Тут у него предшественники А. Иванов и Врубель. Дейнека и Самохвалов - кочевники, дикие люди, ушедшие в новое варварство. Попробуй поискать что-нибудь подобное. Найдешь такого дурака, как я.