October 16th, 2019

Питер. 28 декабря 2016 - 7 января 2017. 95

Сны «мелеют», как реки в пустыне. Воду «забивает» песок, а сны засоряются внешними шумами. Ш. торгует яблоками. Бизнес связан с обстановкой в Брюсселе. Логично. В пространстве сна никаких вопросов. Но вот «дно» сновидения с внешними помехами, вызываемыми вопросами. Ш. и - яблоки. Причем здесь Брюссель, если Ш. давно работает преподавателем в Самаре? Вопросы соединяются всполохами логических умозаключений, и в сонном зазеркалье покой заканчивается. Логика крепнет. Уже не всполохи, а толстые, эластичные провода вытягивают сознание на свет. Припоминаются образы. Декарт - в белом воротнике с вышивкой и с лихо закрученными усами. Странно - офицер (мушкеты, шпаги, боевой конь) и одновременно метафизик. Его мысль: «Сны - картины, которые написаны с реальных образов». Диктат реальности и здесь. Треть жизненного времени - сон. Кто скажет, что годы, проведенные вне логики, плохи? Просто изощренных страстей нет. Есть, довольно редко, страх. Есть любовь. Есть эротика. Что еще нужно? Человечество счастливо не под воздействием реальности, а погруженное в сон. Оно не против сновидений. Некая ненормальная дама заявила: «Родилась - впервые уснув». А то, что появилась на свет ночью, обозначила: «С луною в руке». Дамочка не упоминает про первое пробуждение как акт вне утробной жизни (лишь начатки снов и пробуждений, поскольку скупы внешние воздействия - склизкий женский живот). Речь о первом засыпании. Так же законно, как и первое пробуждение. Противоречия существования, кромсающие надвое последующую жизнь: пробуждение как функция засыпания. Покой во сне равнозначен непокою реальности. С возрастом ценишь покой сна больше, чем суету реальности.
Когда появляется ненужное волнение по поводу брюссельских яблок, хочется поскорее убрать тревогу подальше. Две подушки. Основная часть ночи - с одной подушкой, но под утро, когда является утренний шум, и река сна молчит, в ход идет вторая подушка. Закрываю голову сверху. Наглое картезианство испаряется, и абсолютная тишина «сшибает с ног» егозливую логику. Недостаток в изменении программы: были яблоки и полотенце вокруг бедер. Остается полотенце. Толпа исчезает. Стесняться некого, площадь пуста и Ш. не нужен. Можно ходить голым. При этом - никаких яблок. Вместо Берлина и столицы Евросоюза - пустая комната. Стою в середине, размышляя: «Где-то здесь валяются штаны».
Ничего не поделаешь. По привычке, «в оборот» берет грубая действительность. Не помогает и подушка сверху. Голоса. Что-то бурчит М.. В. подхватывает, а мама смеется. После мандаринов, съеденных под простуженного Путина, во рту несвежая кислость. Прикидываю, с чем можно сравнить это ощущение: с железом, ржавеющим в ускоренном режиме.
Час дня. Обедаем. Отправляемся на Песчаную набережную. В метро билет стоит уже не 39 рублей, а сорок пять. В подземелье пусто. Вдоль серых опор станции «Балтийская» пробирается неопрятная женщина, с волосами, торчащими в разные стороны, словно пакля. Куртка засалена, распахнута. Под ней - свитер, стиранный лет пять назад. Вокруг сопливая малышня. Пять штук дергают гражданку (очевидно, мать) за рукава, края одежды. Взгляд у той с «безуминкой». Недовольство концентрируется у нее на трех фигурах. «Сволочи, - решительно заявляет неряха. - Недавно было тридцать девять рублей, а теперь - сорок пять. Никто не возмущается. Так и надо! Вот вышли бы на улицу, набили бы морды». Удаляется, обдав несвежим духом. По стенам размещены рекламные плакаты. В пригороде можно приобрести комнату-студию за миллион триста. Говорю: «Выдумки! В законодательстве нет никаких студий». На станцию с гулом влетает электропоезд. Пассажиров практически нет. Лишь пьяненький дед, с гармошкой, пытается играть «Амурские волны» за деньги. Но никто (в том числе и мы) денег ему не подает.