March 6th, 2019

Москва. 27-29 октября 2016 года. 36

Леваки, рисовавшие кубы и квадраты, словно ударами «молота», старались «выправить» многообразие российской жизни в прямую линию. Умные «кукловоды» прятались за спинами «сбросивших Пушкина с корабля современности». Новая власть (а тем более Сталин) маневр разгадали, взяли объемом. «Ковались» две направляющие - идеологическая, патриотическая (десять томов Пушкина - десять миллионов экземпляров).
По второй линии «хлынула» многообразная российская жизнь. Были мастера, умело сплетали два потока в единое целое (роман Толстого «Петр Первый», одноименный же фильм режиссера Петрова). Мощные труппы старых мастеров МХАТ и Малого театра, в орденах и почетных званиях, продолжали нести в народ шедевры Гоголя, Грибоедова, Островского, Сухого-Кобылина, Горького. Интерпретация с идейных позиций была несколько однобокая. Но за все нужно платить. Деление ясное, тургеневское: «Отцы и дети». Люди прошлого - герои будущего. Ненормального Инсарова почему-то определили в «новые» люди. Достоевского начали издавать в середине двадцатых. «Новые люди» у него получались либо придурковатыми (Мышкин), либо весьма кровавыми (Ставрогин). Учитывая глубокое проникновение в суть национального характера (Достоевский - сугубый патриот), публиковали и его. На Льва Толстого ограничения не распространялись, хотя заключение «Войны и мира» чудовищно. Да и Федор Михайлович тот еще философ, возбудивший Ницше.
Владимир Ильич «дороги» русскому искусству не перекрывал. Представление о высочайших достижениях мировой культуры имел верное. Бетховен - на первом месте. Там же - Лев Николаевич Толстой, офицер-артиллерист царской армии, потомственный дворянин. На чьих «лучах славы» несутся нынче диссидентствующие (в войне победила не партия, а народ)? На поле, вспаханном большевиками - не троцкистами, а почвенниками. Брежнева могу представить рядом с картинами Непринцева. А вот увидеть Леонида Ильича, восхищающегося «творениями» Марка Ротко, невозможно.
Читал «Грозу». Оценивал традиционно: Кабаниха - исчадие, Катерина - «луч света в темном царстве». Сейчас - сложнее. Выявилась хитрая неоднозначность замоскворецкого чиновника. В некоторых пьесах драматург оказывается сильнее, глубже, прозорливее и Достоевского, и Толстого. Учился Александр Николаевич не столько в университете, сколько во втором русском «университете» - Малом драматическом театре. Знал многих выдающихся деятелей сцены, но остро ощущал плоскость, надуманность тогдашнего репертуара. Думалось - сделал бы лучше, точнее. Писал, да так, что у него учился Антон Павлович, певец разрушающегося жизненного уклада. Сильнейшее произведение - «Последняя жертва». Любовь, деньги, власть, слабости людские. Вадим Дульчин: «Ведь я жил, жил барски, ни в чем себе не отказывал». Но - игрок. Деньги аристократишка вшивый прокутил, а ходить пешком западло. Чтобы шикарно одеваться, кататься в лакированных экипажах, использует искренне любящую его вдову Юлию Павловну Тучину. А та - к Фролу Федуловичу Прибыткову. Деньги заняла, отдала Дульчину. Опять вертопрах проигрался. И, спокойненько, к Пивокуровой. Но и Юлия Павловна в петлю не полезла, под паровоз не бросилась. Рассуждает следующим образом: «…Первое дело себя обеспечить… Я, нужды нет, что женщина, а очень хорошо жизнь понимаю». Деньги-то Вадиму дает, но не забывает с любимого векселя брать (при потере занятого можно попытаться вернуть все назад).
В Арбитражном суде, в гражданском Островский нагляделся на «разборки» близких людей. Как будто в сегодняшний день глядел. То же, что и сто пятьдесят лет назад. Откинули общество в мир нечистых забот о материальном, глубоко заколотили его туда гайдары и чубайсы. Мирок купца Большова («Свои люди - сочтемся!»), Оброшенова («Шутники»), Барабашевых («Правда - хорошо, а счастье лучше»), купчихи Белотеловой («Женитьба Бальзаминова»), блистательной Лидии Юрьевны Чебоксаровой («Бешеные деньги»). Вот какие «люди» просочились в новую реальность. Схитрили и не сбросили Островского с «корабля современности».