February 23rd, 2018

Москва. 20-24 апреля 2016 года. 6

Облака, словно воздушные броненосцы. Серебристых чудовищ-дирижаблей в начале века строила фирма «Цепеллин». Здесь же множество помятых «цепеллинов». Изжеванные. В небе - битва. Скрежета не слышно. Небосклон, заполненный бело-серыми монстрами, сталкивающимися без звука, отражается в мозгу потрясающей сумятицей. «Сражающихся» облаков множество, голубого неба почти не осталось. Солнце бессильно в кутерьме крутобокого пара. Говорю М.: «Небесная драка над головами». М. не расслышал, отвечает: «Кофе, стаканчик, в поезде, 105 рублей. Ехал с пьяными питекантропами. Гомонили ночь. Вылакали кофе на три с половиной тысячи. С утра, отрезвев, сидели со страшными бледными лицами. Не выспался. Но белые стены монастыря хороши. Надвратная церковь в Нарышкинском стиле – это здорово».
От сталинских домов до монастыря - сквер. Деревья голые, а почки уже набухли листвой. Кажется, это пораженные в некоторых местах вены на теле. Ветра нет, но березки неспокойно метут плаксивыми веточками в пустоте. Сквер чист, красив, жалок. Белые стволы, словно инвалиды, корячат распухшие ветви-руки к небу, где сталкиваются «кипящие» облака. Без толку. Их война закончилась. Они никому не нужны.
Я: «Жестоко прошлое, брат!» М.: «Отчего?» Я: «Учился. Университет дал все. И читал запоем. Оптимисты, пессимисты, материалисты, мистики. Молодость да железобетонная идеология за спиной. Надежная мировоззренческая защита. Враг не подберется. Вдруг, «защитное» поле отключили. Стали ковырять «панцирь» искавшие в разрушении покоя. Снисходительно посмеивался, зная, что и они ответственными людьми вставлены в систему. Но вот агрессивно «выломались» из заготовленных рамок, встали во весь рост. Кант, Ницше, «темный» Шопенгауэр. С Шопенгауэром веду беседы. Он - мне: ну, что, дружок, не скушать ли мне тебя за завтраком с хреном? Ты же знал, что мне, еще в начале девятнадцатого века, сказано многое, что случилось в двадцатом. Я - о воле. Ты - смеялся. Где же ваша воля? Где Маркс со своими побрякушками? Где его учитель-шарлатан, гений бессмыслицы, Гегель? Когда в Берлине меня увидел Гегель, что он сказал обо мне? Как обидно! Ко мне приходило студентов - ноль. А аудитории старого клоуна бывали забиты до отказа. А вздорный старикашка Фихте, лохматый и краснорожий! Мой главный труд сожжен в печах за ненадобностью, как макулатура. Только перед моей смертью плюгавые молодые люди начали раскупать «Афоризмы житейской мудрости». Стал знаменит перед тем, как сдохнуть. Ничего не понимали! И тебя, одинокого, лишенного защиты убогой мысли, должны жечь каленым железом. И не только я буду беспощаден к тебе. В том и жестокость социального слома - люди в одиночку сражаются и гибнут в борьбе с литературными, философскими, экономическими фантомами. Вопят, как под пыткой, но никто не слышит. Как больно, когда рвется цепь времен!»
М.: «Ты, брат, прав. Один. Хотел покоя: одна икона, вторая, третья. Пустые коробушки с крестами ставить модно. Расписывай себе! Так и делаю. Врут при этом, что вера снизошла на богомазов. Ерунда. Кормушка с харчами. Скудеют церковные харчи. Душа и елейность никогда не уживутся во мне. Тогда - классическая живопись. Реализм мне дается. Вот с успехом Шостаковича выставлял. Ты мои портреты знаешь. Крепкие. Но жаждет душа идеала. Чтоб явился он в солнечном сиянии: ослепительный, поднимающий падших на новую жизнь. Способна на это только классика. Много работаю над Константином в момент основания Царьграда. Закончить не могу. Не мальчик уже. Оставлять после себя что-то нужно. Странно - успокаивает анатомия. Рисую череп - хорошо, ровно на душе. Никуда не нужно стремиться. Возьми человеческую кисть. А без кожи? А без мяса и жил? Кости? Страшная, но красота. Скелет человека маскараден, смешон. Но он - правда. На нем все держится. На чем держится - там и красота».
Я: «Вот монастырь. Прекрасный. А ведь это «тело» хорошо пожившего человека. Стены, башни, храмы, палаты, трапезные - мясо. Но есть и скелет. Он, костяк, дышит, движется, развивается. Бывают времена, когда невидимый костяк сооружения уменьшается. А бывает - увеличивается. От истории зависит. Наоборот - наружность окостенела, как панцирь. Скелет - жив, трепещет. Входя в храм, в монастырь, во дворец, придерживаюсь такого видения».
М.: «Коль скелет жив, значит, может быть и хрупок. Поэтому – «плоть и кровь». Видишь, вся колокольню за фанерными щитами скрыли. Реставрация. По-твоему – «мясо» подновляют. За реставрацию этого монастыря друзей Медынского за теплое место взяли. Деньги, будто бы, на украшение пускать не желали. Думали - и так сойдет. Пусть все рухнет, тогда истинный скелет ансамбля останется. Как в Херсонесе или Пальмире. Выходит - тот, кто Пальмиру бомбил, - истинные ценители старины».

Между прочим

Между прочим, решил: надо съездить в Вурнарский район, посетить пионерский лагерь «Ласточка». Таинственное место. Вроде бы до сих пор огороженная забором территория – детский лагерь. А на самом деле, будто бы, охраняемая частная территория. Съездил: все стало еще запутаннее. Придется потрудиться, разобраться, где здесь интересы детей, а где некоторых дядь и теть.



Мелочь, но приятно

«Мега-Молл». Интереснейший эксперимент по продолжительности психического равновесия чебоксарцев. Знаменитое скопище лавочек все меньше рекламирует реальные товары. Около двух лет пугали последствиями взяточничества. Мол, хорошая взятка по уголовным срокам может быть приравнена к убийству. Два крепких молодых парня иллюстрировали новую реальность мещанского быта: у одного – финка за спиной, у другого – развернутая веером пачка пятитысячных купюр. И вот недавно на том же самом месте появилась жизнерадостная хохотушка, предлагающая круглосуточную психологическую помощь. Полагаю, горожане реально начали чокаться от наглядной правовой агитации про мздоимство, насилие. Дошли до того, что им понадобилась помощь мозгоправов. Почти два года с «катушек» съезжали. Хорошо держались, молодцы!