April 28th, 2017

Москва. 28-29 ноября 2015 года. 19

На «Партизанской» зашли в магазин - лаваш, жареная курочка, бананы за 200 рублей килограмм. Берем. Гулять, так гулять. Наша «Вега» похожа на скифский гребень: длинные зубья плотно прижаты, хищно устремлены вверх. Само здание белое, но во мраке ноября, освещенное мощными прожекторами, сооружение кажется облитым золотом. В фойе народу немного. Что-то деликатно шепчут седые мужчины девушкам с хорошо отработанными формами и изгибами бедер. Пахнет кофе и чуть-чуть выпивкой. Вместе с нами зашли еще девушки на высоких каблуках, в коротких шубках и минимизированных платьицах. Я - в кепке сельского механизатора, и брат, распахнувший на груди пушистый шарф, - пара весьма враждебная разлитому по фойе сладкому гламуру.
Высокие секьюрити (сторожа - по-нашему) проверяют гостиничные квиточки. Вот если бы неожиданно вырубить электричество и горячую воду, что стало бы с расслабляющими запахами духов, кофе и коньяка? Где бы благородные мужчины раздобыли ватники для своих дам? Если бы они сами, в лакированных корочках, скакали на свежем снежке?
В лифте сокрушаюсь: не смогли никуда попасть вечером. В прошлый приезд был у Дорониной в театре. Смотрел Шварца. «Тень» там изображал великолепный актер Кабанов. Смотрелся гораздо мощнее Дахненко (Лауреат и Заслуженный артист), что исполнял роль ученого. Не попали даже в Театр оперетты.
Пока готовил на стол, М. мылся. Я - с утра, а у него привычка - с вечера. Разорвав на куски пахучую курицу, включаю телик. Там про то, как наши удачно отбомбились по моджахедам в Сирии. Ходит некто бородатый, круглолицый, в шортах и в защитного цвета майке. Трогает боевые машины за шасси, похлопывает по крыльям. Лицо - удовлетворенное: отбомбились классно.
Черно-белый квадрат. Внизу не объекты (дома), а некие кучи грязи. По квадрату «бродит» тонкое перекрестие. Вот оно замирает, и по земле начинает клубиться нечто обильное, кудрявое. Потом снова крест - и вновь бурление и пылища внизу.
Разглядываю туристскую схему московского центра. Все голубое, и девушка, похожая на Снегурочку: «Русское национальное танцевальное шоу», Кострома. Слова не подходят друг другу: «национальное» и «шоу». А вот сибирский ресторан «Чемодан». Если говорить о Сибири, то чемодан не очень подходит. Котомка, рюкзак, но не чемодан. «Боска ди бакка» - итальянская пицца. «Люксор» - ресторан самообслуживания.
Добрался до кафе «Лепешка», где готовят, как утверждается, самый вкусный плов. Входит брат с влажными волосами, обмотанный длинным полотенцем. Плюхается в кресло. Первые пятьдесят грамм в тяжелый пузатый стакан. Кусок курицы, лаваш, полбанана: «Хорошо! - говорит расслабленно, с растяжкой. - Не расстраивайся, что вечером никуда не попали. Зато завтра - легендарная выставка «Серов».
Запиваю лаваш томатным соком, гляжу на разношерстную толпу иностранных корреспондентов, допущенных на авиабазу Кхмейним. Девица с фотокамерой, увешанная сумками, стремится подлезть под брюхо «СУ-27». Ее деликатно оттирают русские корреспонденты, но она упорно стремится под крыло боевой машины. В этот момент видеоряд перескакивает на общий план, фотокорреспонденты исчезают.
«Серов - живописец неуловимый, - заявляет дерзко М., утирая губы после повторных пятидесяти грамм. - В молодости тяготеет к традиции. Много реалистических работ. К старости - плоскости, пятна, мифология. Нет! Сдохнем, но завтра обязательно попадем на Серова». Я - трезв: «Не спеши, - говорю. - Там же, на Крымском, выставка интеллектуальной литературы «Нон-фикшн». Может, забежим сначала к книгам, а потом - к Серову?» - «Нет, - упорно твердит брат. - Только Серов. Знаю тебя, будешь совать нос в каждую книжку и нюхать ее, словно это свежий пирожок».

Щербина

Усталый воин, сморщенный солдат,
Почти мертвец, былых боев осколок,
Под утро охнет: «В чем я виноват?
За что мне век, который слишком долог?

Истерлась кость, рассохлась и скрипит…
Но вот под сердцем рана засвербела.
К чему мне боль, за что я не убит,
Не сдунут в вечность горькой пылью белой?

Случайно ли? Ни пулей, ни клинком
Не прекратило юное дыханье…
И вспомнил я, как теплым вечерком
К зазнобе шел касатик на свиданье.

Деревня, Польша, малый хуторок.
Трава на сеновале не примята.
Сестра. Не та, в которой сладкий сок,
А та, с щербинкой, белая, как вата».

Намяли много соколы травы.
В стожках укромных вволю наигрались.
Она и он, безгрешные, правы,
Перед разлукой вечною прощались.

У той, с щербинкой, счастье шло, как кровь,
Хлестало горлом, кожу обжигая.
Старик вдруг вспомнил вкус ее, и вновь
Пронзило грудь любви короткой жало.

Плечо, как прежде, помнит автомат.
Слова вдогонку: «Не грусти, не надо!
Беги домой. Когда пойдет отряд,
Не выходи прощаться за ограду».

Солдату память сладкая, а мне,
Тому, кто тащит слово, как винтовку,
Лежать ли теплой ночью на гумне,
И гладить ли щербатую головку?