March 31st, 2017

Москва. 24-28 октября 2015 года. 42

Напротив гостиницы «Москва» (бывшей) соорудили нелепые часы: годы, месяцы, недели, дни, часы, минуты и подмигивающие секунды, что остались до чемпионата мира по футболу. У человека последний перерыв времени - смерть. Навсегда. Придумали искусственные перерывы – цепь покрепче железной. Новый год (хотя какой он, к черту, новый!). День рождения (праздник умирания) или вот этот футбольный чемпионат. Во временном потоке выделяют нарочно придуманную составляющую - ожидание того же чемпионата. Тяжелый пласт черной воды растекающегося, неизвестно, как и куда, «времени», тогда давит не столь сильно. Можно ненадолго забыть о смертельной тяжести. Жизнь человек кромсает на составляющие отрезки.
Мне футбол безразличен, но без надуманных остановок в зыбком киселе бытия можно лишиться разума. Ты ждешь тобою же придуманного события, стремишь к нему свои скользкие саночки. Цель, и скольжение к ней, и облегчение, и сам разум, натянутые, как тряпочка на хлипких распорках, - ложь. Многие любят (страдая наигранно) посещать места последней остановки времени других. Существо выскакивает на свет Божий, а затем ныряет в черную ямину конца. Толпы бродят посмотреть на места смертельных перерывов людей знаковых.
Иду на место, где расстреляли Немцова. Тепло. Сыро. Под фонарями блестит брусчатка Красной площади (вот отмечено Мавзолеем место окончательного перерыва жизни Ленина). Отсвечивает сизым мокрый асфальт Каменного моста. У длинной ограды (метров двести) - цветы. В вазах, в банках, в обрезках пластиковых бутылок, в бумаге. Листочки с призывами, стихами, клятвами в верности и вечной любви, типа: «Борис, мы с тобой!» Предложение - Каменный мост переименовать в Немцов мост. Женщины-поэтессы с виршами. Сочинение стихотворца Орлуши. Фотографии с фирменной улыбкой известного антикоммуниста, либерала, антисоветчика.
Проклятия в адрес какого-то мостоотряда, который выкидывает цветы, файлы с надписями. Обвиняют мусорные организации в многократном убийстве памяти о Немцове. Продержится ли эта память столь же долго, как о Цое или Ленине? Может, убийство раскроют. Как часто бывает, всплывут денежные неурядицы. Люди, привыкшие к большим (и не заслуженным) деньгам, живут столь же широко после утраты влияния. Немцову была положена неплохая пенсия. Но хватало ли ее на «блестящую» жизнь? Долги растут. Едят булку с маслом, хотя пора переходить на черный хлеб. А не хочется.
На Казанском для ожидающих выделили плохо освещенный закуток, в котором спят то ли казахи, то ли узбеки. Охранник грубо расталкивает южан, выталкивает за оградку. Основная часть циклопического зала пуста. Далеко-далеко на стене висит плазменный телик. Петросян отмечает юбилей. Он, оказывается, лысый, ножки тощенькие, прямые. Рядом со мной скрипит кожаной курткой парень в высоких ботинках и кожаных же штанах. На голове такая же странная прическа с колечком волос, как у оркестранта с басгитарой. Но у соседа серебряная серьга в ухе. Он уткнулся в ноутбук, смотрит на Собчак Ксюшу в «Дожде».
Выхожу на платформу. Десятый вагон особенный, для инвалидов. Пятнадцать минут осталось, а посадка не началась. С противоположного конца вагона входная дверь в два раза больше обычной. Инвалидная коляска с женщиной. Ноги укрыты рогожкой. Коляску толкает нетрезвый грузчик, рядом семенит чрезвычайно толстая девица. Джинсы в обтяжку (большего безобразия не видел), короткие сапожки, неимоверно расширившиеся на икрах. «Вот!» - кричит грузчик. Резко разворачивает никелированную тележку и, вместе с инвалидкой, скрежеща металлом, всаживает ее в широкую, закрытую дверь. Страшный визг. Кричат обе - молодуха и инвалидка. «Сейчас поправим, - жизнерадостно кричит тележник, - не бойсь!»
Ушибленная тетка вопит. Толстуха орет: «Мама, успокойся, прошу тебя! У тебя сердце! Помогите кто-нибудь!» Пьяненький грузчик пытается оттащить коляску от двери. Выскакивают две проводницы, с ними дядька в форменке: «Сейчас, гражданочка! Успокойтесь! Все будет хорошо. Наша фирма…» Мужик в форменке, с поддатым на пару, оттаскивают женщину от двери. Ее с шумом распахивают. Кресло затаскивают в вагон. Слышны вопли баб, переходящие постепенно в кудахтанье.

Мелочь, но приятно

В Аликово Сергея Федоровича Беккера ждали. Выяснилось, что для многих присутствующих он давний, добрый знакомый. Как и в Цивильске, в Аликово состоялось первое собрание в новом помещении.

Деловая переписка

КАБИНЕТ МИНИСТРОВ
ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Депутату
Государственного Совета
Чувашской Республики
И.Ю. Молякову


Уважаемый Игорь Юрьевич!
Кабинет Министров Чувашской Республики, рассмотрев Ваш запрос от 14.02.2017 № 02-56 на обращение Султанова В.В. по вопросу перевода многоквартирных домов по пр. Ленина в с. Янтиково Чувашской Республики на индивидуальное поквартирное отопление, сообщает.
Программой газификации Чувашской Республики, финансируемой за счет средств, полученных от применения специальных надбавок к тарифам на транспортировку газа газораспределительными организациями, утвержденной постановлением Кабинета Министров Чувашской Республики от 15.03.2012 № 88, газификация объектов не предусмотрена.
Collapse )

Гимн

Была любовь, ломала безучастно
Звенящий стебель юности, и свет
Мерцал слезою-бусинкой прекрасной -
От глаз сухих теперь лишь соли след.

Кто льет любви восторженные песни?
Воспламеняет трепетную страсть?
Тому себя лелеять интересней -
Дрожать, да так, чтоб в обморок упасть.

Природа крутит хаоса шарманку,
Грохочут звуки явно не для нас,
Но нам, глупцам, любовную приманку
Вливает в грудь, как веселящий газ.

Ведь страсть слепа, жестока первозданно,
Клыки ее опасны и остры.
Мертва она, суха и деревянна:
Гореть - горит, но холодны костры.

Мир звоном пуст, тяжелою попоной
Скрывает ямы темные, без дна.
И ею он к земле придавит миллионы.
Любовь ли это? Скажут все: «Она».

Пусть страшен мир, и раскисает солнце,
Когда начнет лучами разгребать
Тела людей. Сквозь тусклое оконце:
«Любовь, что свет», - послышится опять.

Людишек юных мал запас, но, все же,
Есть миг любви, не мертвой, а земной.
Бежит огонь по возбужденной коже.
И стебель прям, хоть хрупкий, но живой.

Сквозь грубый холст Вселенной-мешковины
Младенца крик прорвется, как кинжал.
Любовь - слеза, но лишь до середины.
А дальше след соленый побежал.