February 24th, 2017

Москва. 24-28 октября 2015 года. 17

Глухой подвал, куда завел лабиринт, назывался Красным залом. Беспечные старики и малиновые моджахеды, творения девушки по имени Софья. Композиция называется «Mother Land». Из темноты все звонче доносятся звуки оркестра. Дикость сочетания: мрачное подземелье и нестройное дребезжание меди. Дорогу перекрывают черные столбики, на которых лежат наушники. Холодные - никого нет, я один напяливаю их на уши. Средь потрескивания спокойный, потусторонний мужской голос - урок математики. Дети хором повторяют за учителем: «Два плюс два будет четыре. Три плюс три - шесть. Четыре плюс…» «Видите, ребята, - голосом завзятого педофила вещает дяденька, - безусловность. Это когда ничего нельзя сделать».
Становится противно, срываю наушники. Вдали мучается в глухой трубе девушка в шортиках: «Почему ничего нельзя? Девица-то из трубы выбралась. Выходит, спокойный голос дяденьки - ложь, и безусловность - не безусловна».
Низенький куб. Широкий, мощный. На нем склеенный из бумаги танк. На стене белый ватман. На нем чертеж боевой машины. Чертеж оказывается занавеской. Из-за нее выползает большая, почти в человеческий рост, картонная модель боевой машины. Выкатывается на середину зала. Внутри магнитофон. «Пп-к-п-х», - имитирует выстрел игрушка. И гусеничное чудовище уползает за белый чертеж.
Вспыхивают со всех сторон экраны. Перебираясь с одного плазменного прямоугольника на другой, по городской улице ползет нестройный оркестрик: туба, барабан, саксофон, две трубы, тромбон и банджо. Лето. Порхает тополиный пух. Среди музыкантов, одетых в длинные плащи и береты, шествует голая девушка, густо раскрашенная. Создается впечатление, что она одета в переливающуюся змеиную кожу. Коллектив движется по обочине, старые «Жигули» притормаживают, весело гудят. Дикость: голая девица-дирижер, нестройная игра музыкантов и согласный рев клаксонов. Идея та же, что и с ряженым в петуха. Греческое растворяется. Остается похоть, которая всем дирижирует (женщина-змея), и вой вожделения безнаказанных автовладельцев. Все, что есть культурного, накопленного за десять тысяч лет, - нестройное дребезжание оркестра. Пробираюсь в верхний белый зал. На подоконниках великолепные журналы по искусствоведению. Бумага финская, плотная. Спрашиваю у смотрительниц, можно ли взять несколько. «Да берите все, - дружно, с облегчением заявляют смотрительницы, - все равно пылятся». Отбираю пачку, еле засовываю в рюкзак. Тяжесть неимоверная, но халява милей. Стоит ли мучиться? Выкинуть все и отправиться в гостиницу спать! Смотреть чушь - не слишком ли тяжкое удовольствие? Но ноги, бедра, грудь и даже задница с животом вопят: «Иди! Не сдавайся! Это - жизнь. Наберешься впечатлений».
Вхожу. Вадим Мухин: «Город детства». Полотен несколько. Загорелые пацаны на пляже. Потом комната, город. И с каждым полотном вертикальных и горизонтальных полос становится больше. Изображение почти исчезает. Становится понятным название экспозиции «Нет времени»: куратор Лагутов подобрал около тридцати художников, осмысливающих время как философский феномен. Отобранные решили: время (как и пространство) не абсолютно. Его, по большому счету, нет. Рефлексия по поводу советского прошлого. Осколки памяти. На стене висит телевизор, а на экране, медленно, одна античная фигура преобразуется в другую. Мальчик с лебедем - легендарная скульптура из Александрии - превращается в голову Медузы Горгоны. Голова - в безрукую Афродиту. Та - в разнеженного Аполлона. Куратор отчего-то решил, что это все в прошлом. Руины. Развалины. Но и современность куратору не по душе. Отрицает художник настоящее - и прекрасно. Работы Леонида Ткача: «Препятствие», «Двор», «Кость». Во дворе мальчишки возятся на железных балках. Один напряжен, готов к прыжку, а у другого нет головы. Белое пятно.
Впечатляющяя картина «Кость». Рабочие в фартуке, за токарным станком. В зажимах - грандиозная кость - бывшая нога, то ли мамонта, то ли носорога.
Александр Певзнер на стену повесил мраморную доску, на которой указал год своего рождения и смерти (позже выяснил - работы продаются, и самая дорогая работа - доска Певзнера).
«Режим работы» Саши Пичушки – непонятное изображение, а Александр Данилевский запомнился работой «Аполитичность»: узкая, как пенал, комната, а в ней валяется на раскладушке неопрятный мужик.