February 17th, 2017

Москва. 24-28 октября 2015 года. 12

Покинул церковь с тяжелым чувством стыда. Вырывался на свободу, а окружающие этот шаг осуждали. Спускался парком к станции метро. Очутился на Чкаловской. Мог бы выбраться на поверхность с «Курской», но тамошняя надпись со Сталиным уже не раз ласкала мой взор. Нужно было увидеть, как убрана находящаяся в километре советская станция, посвященная красным героям-полярникам.
Театр реально жив лет 10-15. Затем - заболачивание, «бронзовение». Так и с общественными организациями, с партиями, музыкальными и художественными стилями. Если нет государственной поддержки или тупого обожания прозелитов, эти образования гибнут. Хуже, если эрзац-режим (как сейчас в России) начинает реанимировать трупы и заново пережевывать пережеванное. Омерзительно, но в условиях «пожирания» отбросов приходится жить.
Сталинскому режиму помешала война. Если бы выиграл Гитлер, то возвел бы на месте кислых берлинских пивных триумфальный город-памятник. Но и Иосиф Виссарионович не дал бы маху. Снесли бы кривенькие купеческие домушки, огороды с капустой, косые колоколенки и зафигачили бы циклопический город-сад с бульварами, проспектами, общественными столовыми и прачечными. Небоскребы во славу трудящегося человека и партии Ленина. Жадная, мелочная Европа, отыскавшая, как свинья трюфель, свои идеи в лице художника-недоучки, помешала попу-расстриге создать новый взгляд на мир и новое «материальное» воплощение духа. Надо не «Дворцы Советов» строить, а дать людям хлеб, тепло, работу после страшной войны. Потом - первые признаки вырождения грандиозного проекта и море хрущевского мещанства, явившегося в облике Аксеновых, Вознесенских, Высоцких и Любимовых. Получилось из Москвы то, что получилось - лоскутное одеяло. Сталинская архитектура, Мухина, церквушки на Воробьевых, грандиозный МГУ, коммуналки и барды из Арбатовских подворотен. Красная Армия, кстати, помогла чуть протрезветь берлинским нацистам: взяла и снесла из орудия все к чертовой матери. Тяжелый город Москва. Такой и должна быть столица в мутном российском социуме. Здесь сталкиваются эпохи и смыслы, и в этой грязи, на помойке, расцветает пышным цветом бурьян: современное искусство. Мудро отдали под экспозиции бездельников с кисточками развалины городских предприятий.
Направляюсь в модное местечко - на «Винзавод». В музеях, заполненных серьезными произведениями (а следовательно, и содержанием), страшно устаю. 4-5 часов проникновения в то, что хотел сказать каждый художник, а ты выжат, как губка: глаза болят, ноги ноют, пошатывает. Инсталляции, фотографии, парадоксальные нагромождения хлама, биологических остатков веселят, заряжают, как благотворный морской воздух.
На «Чкаловской» переплетение металлических балок, железные листы, дюраль, заклепки. Переход от тряпок и фанеры к алюминию. На буро-кирпичных стенах - многоцветные граффити: Чкалов с вырубленным, словно из камня, лицом. Мохнатые куртки, полетные карты на ремешках, летные очки и унты - огромные, как лесные пни. Самолеты - красавцы. Длиннокрылый, на котором через Северный полюс в Америку сиганули Байдуков, Беляков, Чкалов. Моя любимая машина - истребитель У-16. Тупорылый, с огромным двигателем, «сбитый» крепко, надежно, с круглым хвостовым опереньем. Эту машину испытывал Валерий Чкалов.
Народ вываливает по длинному коридору в прохладный осенний денек. Странная дама в коротких черных штанишках. Туфельки на низком каблуке. Держатся за счет ремешков, обвивающих икры. На туфельках из разноцветной кожи нашито множество ярких цветочков. Дама несет букетики не в руках, а на ногах. На руках у нее виснет девочка в желтой куртке-дутыше: «Мама! Где же «Винзавод» твой? Я хочу танцевать». На площади перед вокзалом круглые рекламные тумбы: «Оперный бал Елены Образцовой», - возвещают афиши. Поток странно одетой публики движется налево от станции, в проход, ограниченный металлическими заборами. Туда и надо идти, чтобы добраться до выставочного комплекса.

Сосед

Когда ослаб мой дед,
Носил ему сосед
Полбаночки медка
С базарного лотка.
Но чем был занят я,
Со мною вся родня?
Все дрыхли до гудка.

От марли тяжкий смрад,
Бинты гнильем коптят,
Сквозь рык харкает дед.
Гвоздь в банке жестяной
Звенит за упокой.
Несет воды сосед.

Он ложкой тычет в мед,
Но жесть скрежещет: «Врет!»
Не просто так он здесь…
Вот смотрит сквозь прищур,
Суровый гладит шнур,
В душе лелеет месть.

Дает глоток вина -
Агония длинна.
Не лучше б побыстрей?
Не он ли виноват,
Что деду не простят
Ни жен, ни дочерей?

Он ходит рядом, ждет,
Из дома не уйдет,
Пока карга с косой
Не вскроет старика,
И черная река
Не слижет след босой.