January 14th, 2017

Крым. 2015. 204

Солнце притихло, уходя в море. Милая Алупка встречала настороженно, как человека, пропавшего много лет назад, но неожиданно вернувшегося. Один сезон не был в нашей комнатке под лестницей, а будто годы прошли. Кипарисы надменны. Магнолии безразличны. Виноградная лоза по заборам, словно чужая, и не созревшая алыча отворачивается.
На отдыхе, в местах редкой красоты, вживаешься в среду быстро. Все становится роднее: дорога, ведущая к парку, сам парк и растения в нем. Невысокие дома и кривые каменные дорожки между ними. Дух греко-татарского городка за долгие годы, пропитывает тебя, метит памятным знаком. И ты остаешься в Алупке незримой тенью: вот на этом доме, во дворе которого ты жил много лет. Магазинчик курортных товаров - твой. И винная лавочка - твоя. На стенах великолепного дворца, на потертых каменных ступенях ты тоже оставил след.
Плотность взаимопроникновения ощущает всякий, даже грубый человек. Преисполненные восторгом, девки и парубки малюют краской на бетонных волнорезах: «Здесь были Адольф и Ева». Удовлетворенные, годами вспоминают запечатленное присутствие. И думать не хотят о том, что уже через год шершавая соленая волна слижет их имена наполовину, а позже вовсе уничтожит.
Великий, царственный трезубец Ай-Петри! Ведь и ты принимаешь на каменную грудь восторги и вольные вздохи взобравшихся на твою вершину. Здесь же и ужас. Он тоже отпечатывается на скалах пропастей. На морских берегах устанавливается родство между человеком и голубой далью моря, зелеными склонами гор. Но и охлаждение приходит быстро. Он, видишь ли, изменил Алупке, примостившись в Гурзуфе. Зачем скачешь, дурачок! Запомни: седой и грозный Ай-Петри мощнее ленивого круглого Аю-Дага, пьяно уронившего морду в морскую чашу.
Парк Воронцовский, с неотразимыми Большим и Малым Хассом, куда как солиднее новоделов. Купчишка из крестьян и дворец царственных особ. По-настоящему заметная фигура – Александр Сергеевич. Три недели плавал вокруг обломков под названием Адалары. Чехов домик купил, неудачный, прямо скажем. Любишь Коктебель - посещай всю жизнь. Гурзуф так Гурзуф. Но не предавай светлую дачу гения Куинджи. Потрясающую дорогу до Симеиза. Ты можешь разочаровываться в дорогом для тебя месте. Там, где в темноте, под звездами и листьями чинары ты слышал, как отбивает секунды старый будильник и видел, как брела вниз по дорожке пьяная женщина. Неприятно ощущать, как само место разочаровалось в тебе. Захожу в наш двор, поднимаюсь на открытую веранду, что на втором этаже. Пусто. Чисто. Стучусь в квартиру к Хафизе. Ее нет дома. Но дочь берет ласты, маску, надувной матрас. Обещает спрятать в сарай и передать привет матери. Милая девушка. Говорю: «Без нас с И. одиноко. Город - пустой. Передай маме, что на следующее лето - снова у вас. Пусть в августе никому не сдает «нашу» комнатку».
Успеваю заскочить к Архипу Ивановичу, глянуть в окно комнаты, где обычно останавливаются брат и мать. Но они пристрастилась к Южной Италии, и дворик, кажется, обижен на них. Студентов на даче нет. Ходит одинокий Рустем.
Площадь Ленина. Ильич не облез. Золотая краска, как новая. Народу мало. В винном магазинчике мало покупателей. Обидно. За прилавком - знакомый продавец с косичкой. Массандровский портвейн «Алушта» (отличная штука!) стоит двести двадцать рублей. Это чересчур. В «Мари Неро» никто не играет на саксофоне, и седой гитарист в белых штиблетах исчез.

Северному мальчику

Что на праздники, что на разруху,
Глупый отрок шагает, смеясь.
Старику, если дожил, старуху
Случай шлет, о косяк прислонясь.

Не целованный субчик не знает:
Поцелуев игривая рать
В вихре бабочек здесь не летает.
Тут морозы, и хочется спать.

В пыльных веяньях знойных исканий
Все случается, здесь же - беда!
Никаких бесконечных лобзаний:
Где ж лобзаться - кругом лебеда.

Там, в Италиях, хлипкий пацанчик
Все стрижет свой пахучий лужок…
Нам бы, в осень, укромный сарайчик.
А в туманах сентябрьских - в стожок.

Маловато путей для разбега.
Расползаются ноги, скользят.
Но и здесь золотистая нега
Редко-редко, а греет ребят.

Вот один из них стебель ромашки
Распрямил в белоснежных зубах.
Ворот чистой, просторной рубашки
Распахнулся от ветра в полях.

Не терзается он о пудовом
Чурбаке под названием век.
Не скорбит, что в костюме тесовом
Ляжет в щель пожилой человек.

Над макушкой его золотою
Вьется бабочка, лучик звенит.
Он ей дарит ромашку. Их двое.
И у них ничего не болит.