September 23rd, 2016

Крым. 2015. 129

Молнии, бьющие в море, прекрасны. Лицезреть красоту - труд. Уж сил нет, но смотришь на серебряные тонкие трещины, полыхающие над потемневшей морской пучиной. Далеко внизу, в лагере, запел горн, зазвучала задорная песня. На поляне с каменной пирамидой сидел мой пионерский отряд. Кричали речевки пересохшими глотками. Были мини-КВН между отрядами. Наши ребята сидели вот на этом старом бревне. Взяли первое место. Сценарий сочинял я. Но не помню, какой дорогой спускались. Можно идти в Партенид. Там - автобус. Но уже вечереет. А если спускаться прямо отсюда, с поляны, в Артек? Спрыгну в лагерь «Горный», пешком до Гурзуфа. Быстрее получится. Вроде бы, тогда, в начале семидесятых, так и спускались. Как все-таки устало все внутри от неимоверной мощи хлынувшего ливня. Горы, что за трассой Алушта - Ялта, скрылись в сером клубящемся тумане. А надо мной - солнце! Греет не так сильно, как днем, свет лучей порыжел, стал грузным. Словно разбрызгали постное масло по воздуху.
Чтобы снять осоловелость, упираюсь взглядом в валяющиеся вокруг камни. Вижу ящериц. На горе они зеленые, с темными спинками, большие. В долине ящерки словно покрыты пылью, черные, мечутся при приближении, как намагниченные стрелки. Глянуть не успеешь, как они прячутся в траве, между камней. Здесь - длиной в две ладони. Никуда не спешат. На теплых валунах, словно сфинксы. Смотрят, что делать буду. И - не моргают. Топнул пыльной кроссовкой - сидят. Встал, махнул бейсболкой - не колышутся. Стал махать рукам, кричать - лениво повернули головы и, как толстые, сытые собаки (или крокодилы), потрусили в расщелины.
Сел. Надел кепку - доисторические земноводные вновь высунули головки из-за камней. Что-то от «Парка Юрского периода». Увеличь этих тварей раз в пять - мало не покажется: сожрут. Прочтение пейзажа: простенькое, неглубокое, похожее на детский мультфильм. Ящерка больше обычного - с восторгом маленького ребенка устраиваю фантастическую кутерьму с уменьшениями-увеличениями. Дешевая фотокамера из пластмассы - вот что такое мозг и глаз. Калейдоскоп из картона – трубка, набитая разноцветными стекляшками. Повернул - узоры бегут безостановочной рекой. Прикрой веки - и вот вызывающее дешевизной нагромождение стекла.
Утомление от редкого по красоте дождя над Аделарами постепенно прошло. Ноги перестали дрожать. Ушла «дубовость». Резко встаю, быстрым шагом иду под уклон. Аккуратно переступаю через корни: «Если И. согласится, то взойдем в гору сзади, а спускаться будем так, как я сейчас. Только все нужно разведать. Посмотрю, чем кончается тропа, - и назад». Густой лес сменяется высоким кустарником. Растения расступаются все шире. Поляна в желтой траве. То тут, то там из почвы вырываются причудливые скалы. Есть маленькие, но есть огромные, вздыбившиеся, словно чешуйчатые динозавры. Окраска земли меняется. Из серой она превращается в коричневую, и вот уже под ногами, словно старая кровь, ржавого цвета почва. Такое видел лишь в телепередачах из Африки: вирус Эбола, трупы в пластиковых мешках, земля разверстая, густо оранжевая. Швыряют черные кульки в неглубокие ямы.
От красной земли невесело. Ноги сами бегут под склон. Буквально несусь. В красных полях понимаешь, насколько обманчиво выглядит гора с моря и из Гурзуфа. Там, где видится медвежья голова, - широкое плато в мелком кустарнике. Снова лес. Скалы сдвигаются, над совсем уже широкой тропой нависают кроны деревьев. Вывертываю неожиданно на площадку, взметнувшуюся над морем. Здесь не каменная река, а черный, базальтовый водопад. Ущелье потрясает, и высота - метров двести. Чуть видно - есть галечный пляжик, сиротливо притулившийся в самом низу. Странно - страшная мощь камнепада заканчивается мирным бережком. А между тем, слева столбами стоят тучи, посверкивают молнии. Передо мною солнце, большое, воспаленное, уходит за море. Морская вода необычно чиста. Высота большая, а камни на дне видны отчетливо.
Ухожу от опасного края. Много ящериц. Шустрые, моментально испаряются с камней. Надо бы сесть, отдохнуть. Достаю из сумочки сотовый. Ладони мокрые от пота. Набираю номер. На том конце жена кричит, чтоб домой не возвращался. В санатории должен был быть часа четыре назад. Коротко бросаю: «Скоро буду. Не волнуйся!» Отключаю аппарат.

Тень отца

Я в снах живу, к ним вялый интерес,
Ведь блеклы тени в зыбких очертаньях.
Никто из малахольных не воскрес,
Не встал из тьмы в прерывистых рыданьях.

Вот тень седая грустного отца.
Он долго смотрит, он меня моложе.
Но тщетно ждать, хоть жеста, хоть словца…
Вот этот сон и мучает, и гложет.

Иных уж трудно стало узнавать.
Мне плохо спится, сны тревожат годы.
И что это за странная кровать?
Вокруг нее обманчивые воды.

Мне нужно встать, чтоб чудо совершить:
Пройтись бы гладью влажною беспечно.
Вот если б смог, то стал бы говорить
С тенями тех, кто близок бесконечно.

Что скажет мне, властителю воды,
Прозрачный дух, отцово отраженье
Про верный знак немыслимой беды,
Про радость вечной жизни обретенья?

Мне памятна отцова доброта.
Пусть не брожу бесплотный по водице -
Он даст мне знак: «Не та, сынок, не та,
В мозгу твоем бессмыслица роится.

Вода уйдет, исчезнет без следа…
Теперь ты старший. Крепкими ногами
Держись земли, на долгие года
Забудь про сны, в которых мы не спали».