August 26th, 2016

Мелочь, но приятно

Во дворе дома №44 по Московскому проспекту появились нечастые в эту избирательную кампанию провокаторы. Набор их претензий - тупой. Мол, никого не видать, а перед выборами все ходят. Ответил одной дамочке "Действительно все. В ста метрах моя общественная приемная. Если вам лень было пройти эти 100 метров, чтобы изложить свою проблему мне лично, то я при всём своем желании до каждого страждущего дойти не смогу." Радует то, что качество провокационных вопросов раз от раза не улучшается, они просты и неэффективны. Да и нас с Анатолием Егоровичем Яковлевым подловить на чём нибудь трудно. Если попытки испортить наши встречи и дальше будут такими же убогими, мы не против.

Мелочь, но приятно

На Урукова 4 старинный дом, выстроенный еще в середине 50-ых. Много лет жильцы бьются за то, чтобы убрать бесполезную вытяжную трубу от недействующей котельной. Да и само состояние дома - увдивительное. Трещины. Одно время в подвале старинной постройки размещался технический участок УК "Мирный-1". Если по мне, то я бы пожалел дом-ветеран, проявив к старичку хоть какое-то внимание. А что сделали "мирные" люди из одноименной компании? Съехали из подвала- и посмотрите что там оставили после себя.








Крым. 2015. 109

«Плотнее сожмите паховую область, подержите в напряжении несколько секунд, а потом расслабьтесь и немного расставьте ноги. И снова, на счет «раз», сожмите - и расслабьте. Вот, молодцы», - ласково уговаривала нас суровая женщина средних лет. Кабинет лечебной гимнастики. На дирижере наших паховых областей белая курточка с голубым воротничком, голубенький колпак и, такого же цвета, идеально проглаженные брючки. Зачем манипулирую задницей - не ясно. Все подчиняются. Я в том числе.
«А теперь, - ласково требует жрица тела, - плавно поднимите руки над головой, потянитесь. Так, хорошо, выше, выше. Если где-то скрипнет, хрустнет, не страшно. И опустили руки на бедра». У меня не хрустят, а противно чмокают коленные чашечки. Что-то щелкает у И.. Вся светлая комната со скалками, палками и шведской стенкой наполняется потрескиваниями-поскрипываниями: «Хорошо-о-о-о, - блаженно шепчет толстушка, опуская руки на складки жира, струящиеся на том месте, где у человека находится талия, - спасибо, как приятно!» Представил, что, если бы я совершал над этим пузыриком нечто, от чего ей было бы приятно. Прикидывал, как выглядят «опорные точки» приятности, и мне становилось дурно.
С обновленными, посвежевшими паховыми «областями», оказавшись в коридоре, съел два кислородных коктейля. И. зовет: «На релаксацию». Повезло. Разлеглись с женой на соседних кушетках, и наши кабинки задернули занавесочками. Полутьма. Музыки нет, но слышен бархатный мужской голос. Он считает до десяти, упрашивает, чтобы мы мысленно поднимались на медленном эскалаторе. Потом едем вниз - и ощущаем тепло. В глубине останавливаемся ненадолго, и диктор уверяет, что хорошо как раз на дне. Мы защищены со всех сторон, от всего. Из-за этого наступает блаженство. И, действительно, хорошо! Пах успокоен, кажется, навечно. Теперь и в голову ползут ленивые стада золотых мурашек. Предчувствую безмыслие как усладу. В гаснущем мозгу плывут строчки Бродского: «Над утлой мглой столь кратких поколений, пришедших в мир, как посетивших мир, нет ничего достойней сожалений, чем свет несвоевременных мерил». Корявое четверостишие тает. Я добр. Прощаю Нобелевскому лауреату нарочитую заумность.
Дядька из динамиков, вдруг, резко меняет тон: «А теперь, - кричит он, - вверх! Буду считать медленно до десяти, и вы, вместе со мной, поедете в обратную сторону. Чем ближе к вершине, тем вам будет холоднее и холоднее». Напугал. Даже паховая область трусливо зажалась. Мурашки отхлынули от головы, и она стала совсем тупая: «Это дух Бродского обижен моими мыслями о заумности, вот и повеяло могилкой», - прозрел я. Трусливо согласился с «несвоевременными мерилами», надеюсь на снисхождение, но - тщетно. Ладони стали влажными, холодными.
Наш невидимый поводырь вновь подобрел. Даже музыка приятная зазвучала, постепенно усиливаясь в громкости. Снова собираю в пучок все области. Возвращается покой, основанный не анонимном голосе и корявости Нобелевского лауреата. В кабинете релаксации есть недостаток: кто-то лежит на кушетках, а кто-то сидит в креслах - несправедливость. Но бороться с ней не собираюсь. На всех сеансах успевал первым плюхнуться на кушетку.
Удивительная штука - лазерная терапия. Привязывают на сгибы локтей, в мягонькую часть пластмассовые штучки. Провода ведут к коробочке. Включаются лампочки. Лежишь минут пятнадцать, ничего не чувствуешь. Пришел первый раз на сеанс, беру белую простынку, и медсестра, что при аппаратиках приставлена, говорит: «Расстилайте. Ложитесь. Потом простынь - в ячейку. Номер - 73». Цифры действовали на меня магически – ощутимое чудо. Семерка таила в себе неизвестность. Не круглую, не гладкую, не четную, не горькую, не сладкую, но мощную, как сама жизнь. И - тайна. А тройка при семерке, словно малолетний хулиган, которого старший товарищ перевоспитал, и теперь троечка - никуда без него. В двоичном сочетании - испытание нелегкой судьбы цифр, что выжили всем смертям назло. Когда шнырял по моему мясу неощущаемый лазер, думал о белом саване под номером семьдесят три. Вот умер, дух мой вьется сиротливо над плотской пустошью, а у истлевших останков двое: семерка да тройка. Легчало на сердце. За занавеской размещался еще один ящичек. От него - эбонитовые палочки с плоскими кругляшками на конце. На низенький стульчик садились тетушки, оголяли ступни, мазали скипидаром, обкладывали эбонитовыми «блинчиками». Подходила сестра, а они ей: «Ой, хорошо! Ой, полегчало! Можно еще придти?» Заметил: цифры моей простынки запах скипидара отпугивают.