July 4th, 2016

Крым.2015. 78

Ходил по веранде. Двери в комнаты низкие, но широкие. Фотографий поровну: Чехов и родня, Книппер - близкие и гости. Козловский? Жил в беленом домишке. Знаменитые мхатовцы – тоже. Сам таков: была бы койка, тумбочка, кондиционеров не нужно. Душ - несомненно. Пусть простая бочка с дыркой, чтобы смывать морскую соль. Плитка (газ, баллон), чайник, хорошо если вентилятор. Но, можно пользоваться печуркой. Чай, хлеб, соль, помидоры.
Приблизительно такой дом имелся у Антона Павловича в Мелихово. Были проблемы с его продажей. Никто не хотел покупать. Из Крыма писатель собирался уехать, все продав. Ольга Леонардовна совещалась с московскими эскулапами. Убедили - Крым не поможет. Вот воздух средней полосы - да! Вышло не очень хорошо. Почему литератор оказался один за границей? Где была жена?
Отрицательные стороны «вздыбленной» России Чехов понимал неплохо. Но жизнь прожил, скорее, нелепую, короткую. Что-то «лишнее» присутствовало в его облике. Фотография: Чехов и Книппер. Сидят на крылечке, и Антон Павлович привычно скрестил руки на коленях. Страшный снимок - мертвый Антон Павлович. Впервые в жизни увидел посмертную фотографию. Как правило, покойники, хоть немного, но похожи на себя, живых. Здесь сходство отсутствует. Нагло явлена смерть. Мороз пошел по коже. Минут пять смотрел, не отрываясь, хотя снимку более ста лет. Все остальные фотографии словно придавлены фиксацией пустой ямины кончины.
Ольга Леонардовна ухаживает за агавой в садике. Семья Томашевских и глава в шелковой пижаме в полоску. До войны, видимо, было принято расхаживать в санаторских парках в пижамах. Я и сам люблю шелковые пижамы. У меня была - темно-зеленая в черную полоску. Носил дома много лет. Наконец, истлела и со спины, и на ногах. Ставились заплатки, но пришлось выбросить.
Заглянул в рабочую комнату. Справа, у окна, большой стол с фотографиями в рамочках, писчими принадлежностями. Здесь начинались «Три сестры». За столом, в углу, легкая этажерка с ящичком. Потом стена с часами. Полукресло (да, и в углу маленькая иконка). Темный комод, а наверху встроено зеркало. Слева от зеркала - железная, довольно широкая, кровать. Перед домом малюсенький сад. Площадка, с которой открывается вид на Адалары. Аю-Даг закрыт массивной скалой. С площадки от садика к воде ведет узкая железная лесенка. Ровный пятачок, на котором камушки уложены, словно на мостовой, только не скреплены цементом. Каменистый берег - центр маленькой бухты. Вода еле колышется.
Женщины, с которыми начинал слушать лектора, сняли сандалии, по колено вошли в воду. «Камни, а ровно, ногам не больно», - говорит одна из них. За каменным пляжем - навал диких камней. В голове тяжело от увиденной, только что, посмертной фотографии драматурга. Валуны, скалы перемешаны беспощадно, в ярости. Камню обидно, что в него затесался малюсенький, ровный спуск к воде. Все сделано для того, чтобы никто больше не имел свободного доступа к морю. Острые края неровных обломков врезаются в мозг, крошат плиту ужаса от фотографии мертвого Чехова. Море притихло по-доброму. Сверху скалы почти белые, светло-серые. Ниже к воде темнеют зеленью, а при соприкосновении с влагой становятся совсем черными. Тропинки среди хаоса нет. Только блестит вытертая полоска, прерывисто бегущая по бокам валунов. Тут пробирались тысячи, десятки тысяч людей - в кедах, в сандалиях, в тапках, босиком. Оцепенение проходит. Вздохнув, отправляюсь в каменное месиво.

Мелочь, но неприятно

Толкаю речь. Разошелся не на шутку. Так бы прямо от избытка чувств и рванул по дорожке с криками: «Ура! За Родину, за Сталина!» Не вышло. Дорогу перегодила огромная ямина. Ни Родина, ни Сталин не помогли. Перепрыгнуть ее не смог. А ведь предупреждала Манаева: «Уймись, Моляков!»