June 6th, 2016

Крым. 2015. 59

Валяться понравилось. В номере выпил травной настойки, стало спокойно, но ощущение счастья ушло. Рухнул на диван. Смотрю, а в телике здоровенный бугай гнет гаечный ключ, зло пыхтит: «Одна жена». Подумал: «Радуйся, идиот, что хоть одну женщину заимел». Сразу, из неведомых глубин, выскочила маска, прилипла к лицу, как в знаменитой комедии с Джимом Керри. Посыпалось с темных небес тряпье, и исчезла первозданная девственность.
Телевизор зарябил, захрюкал. Нужно вызывать телемастера. И. сбегала на вахту, предупредила, чтобы он пришел утром. Экипированный с ног до головы смыслами и подтекстами, вышел на балкон. Сел в кресло. Прислушался - шума волн не слышно. Шторм стих. Обидно. Яростные волны, исходящие бешеной свободой, помогали впасть в первозданное состояние. Она - главная, а ты - подчиненный. С подчиненного спроса меньше. Открыл рот - смотри, пока не смоет, навсегда не утащит волной событий. Не стоит маленькому, слабому кичиться сознанием. Зачем оно, если в абсолютном подчинении (слиянии) хорошо? Дробление мыслительной деятельности на слои (слияние с природой, мифология, религия, безбожие) - вот то тряпье, те маски, что скрывают меня в броню «человеческого».
Бурное море - в нем все: страх, похоть, голод, страсть, ненависть. Радость рождается лишь тогда, когда все страхи-похоти осуществляются одновременно. Тут - не до логики. Здесь речь о господстве, измельченном до человеческого уровня. То есть то, что может «перескочить» дискретность, одолеть и диалектическую, и формальную логику, и выйти на уровень, где все «впервые», все - «вдруг». Мы подло «стираем» мысль, всовываем в общий ряд. Темные мысли превращаем в банальность. Можем сказать: «Неожиданность - мгновение, но что касается сознания, тянуться оно может месяцами, годами. Отдельная продолжительность неожиданности сливается в поток остальных частных проявлений. И вот уже река, называемая историей. Мысли совсем запутались. Я уснул.
Утром ходил на кардиограмму. Закатал брюки до колена, снял майку. Груши, которыми прищелкиваются датчики, всегда холодны. Кажется, чем-то смазаны. В процедурной - большая, мягкая женщина. Лицо, словно блин, а халат ослепительно белый, душистый, с яростно проглаженными складочками. Шутница, почти кричит: «Сердце не болит? Не жалуетесь? Бывает - не болит, а потом…?» Что «потом», не договаривает, начинает щелкать выключателями на приборе. Вылезает бледно-голубая лента - на ней черная, изломанная полоса. Сухое щелканье и мягкое покачивание листьев платана, что лезут в окна. Щелк - и бархатные листья колыхнулись, побежали солнечные блики в зелени. Щелк - и снова. Хорошо! «Выглаженная» женщина спрашивает: «Настой из трав пили, из столовой ложки?» Я: «Пил. В номере нет ни ножа, ни вилки, ни ложек. Вчера собрались сделать бутерброды, а нечем хлеб нарезать. Жена взяла с вахты. Телевизор забарахлил. На утро мастера вызвали. Отвар - чудесный. Хорошо успокаивает».
Медсестра с легкими хлопками отсоединяет резиновые груши от кожи: «Результаты, - оповещает кардиолог, - будут у терапевта».
После завтрака И. говорит: «Обслуживающий персонал не любит приезжих старух. Кормят кошек сметаной. Не ешь, отдай нам. Детям пригодится. Высокомерные. Мы для них - черная кость».
Едем в Ялту. Обещал, что на рынке купим и летние штанишки, и сарафан. Даже два сарафана. В номере - телемастер, похожий на здоровенного майского жука. Коричневых крыльев нет, но чудится: от затылка до икр дядька покрыт панцирем. Брови густые, волосы вьющиеся, побиты сединой. Телемастер-жук зудит, легко переваливая тяжелый ящик: «Москвичи понаехали. Гордые. На наших женщин голос повышают, мол, не знаете, кто мы такие, а мы москвичи, что тут у вас все старое, поломанное, вот в Турции, вот в Египте. Спрашивается - зачем ехали к нам? А они - скидки хорошие. Тьфу! Сволочи жадные».
Справляется дядька с работой неплохо. Продолжает гудеть: «Хохлы - вредностью мелкой исходят. Уезжают - обязательно настройку каналов собьют. Москали же пульты выкидывают. Уехали тут одни. Новые заселились, а пульта нет. Потом случайно под окнами нашел. Готово. Каналы больше не сбивайте», - с вызовом сказал дядька, как будто был уверен, что это мы специально «повозились» во внутренностях телеприемника. Уходя, хлопнул дверью. А может, это сквозняк был.

Мелочь, но приятно

И хоть старый я дурень, а подленькая надежда подкрадывается к самому сердечку. Сегодня выпускаю маленькую рыбку, а завтра нежданно-негаданно всплывет торпеда, живая, золотого цвета, гаркнет: «Помню, выпустил ты меня на волю маленькой, теперь проси, чего хочешь». И я попрошу так попрошу. Мало никому не покажется.