May 13th, 2016

Крым. 2015. 43

Снилось такое сложное, что прямо бессмысленное. Во сне - три элемента: предчувствие (бывает - хорошее, а бывает - ужасное). С предчувствием связано ощущение территории сна, на которой происходит действие. И, сверху, как кремовые розочки на торте, - действующие лица. Хорошо, если все три сонных «этажа» расположены в одном «здании». Предощущение ужаса, а в конце, где кремовые украшения, ужасные уроды. Возможность выскочить из кошмара в реальную темень. Сердце стучит, льет холодный пот, и дыхание, частое, прерывается.
Хуже, если «пласты» сна движутся в разных направлениях. Или - первые два пласта (предчувствие - «территория сна») вступают в конфликт с конкретными образами. Бывает наоборот: персонажи и «территория сна» выбиваются из общей канвы предчувствия. Один «слой» сновидения «прет» на первый план, а оставшиеся - наползают, придавливают. Предчувствие моих снов - к беде. А «ощущение территории» - зыбкое, нехорошее. Я, будто бы, интеллигентный, но неудачливый. Неудачливость скрываю, суечусь, от этого всем (так мне кажется) становится ясно - лузер. Действующие персонажи - знакомые, но и их поведение странное. Сумятица сильна. В снах не отдохнешь, ибо нет радости, а счастливых предчувствий не случалось много лет. В старости сны представляют собой не сильный, но нескончаемый кошмар, из которого нет выхода. Огромные дозы алкоголя, выключая мозг, на время превращают уснувшего в умершего, когда тонкая нежность сна сокрушается грубыми ударами молота, и наступает пустота.
Долгие годы не пью. Расплачиваться за это приходится впадением в нездоровое, мутное пространство забытья. Той ночью привиделось: Н.М. и Бесстрашников. Володя принес окончательные, убойные материалы по комбинату. Стоит в комнате, машет двумя листочками, улыбаясь, говорит Н.М.: «Здесь ваша удача». Дом - деревянный. Я спокоен, дом - в Ядрине. Деревянный, дерево приемлемо. Смущает, что Бесстрашников давно умер, не знает Н.М., никогда не был в Ядрине. Н.М. ругается. Заявляет, что к Бесстрашникову относится с любовью, а он с разоблачениями.
Вдруг - мир. Н.М. с Володей сидят в комнате, под тусклой лампочкой, обнявшись. Рука - в руке. Тикает большой железный будильник. С каждой секундой щелканье часов все громче. Это уже не будильник, а куранты. Секундная стрелка упала - и громовой грохот. Еще упала - и удар в огромный барабан. Густым басом кричат в пустоте: «Все, все, все!» Ничего не понимаю. Ощущение происходящего в границах собственной груди и головы прерывается. Все разлетается, как скорлупа.
Холодно. Открывается дверь, заглядывает И. Хочу сказать, чтоб ушла, а звука нет. Только разеваю рот, как рыба. Хотел кричать: «Уйди! Двое несчастных. И им хорошо, и, вроде, нашли друг друга». И. исчезает. Оборачиваюсь, а лавки уже нет. Качели. Двое - на качелях. Только у Бесстрашникова белое пятно вместо лица, а Н.М. улыбается, но вся седая. Вдруг обретаю голос: «Так - лучше. Пусть Володька умер. Но лучше с усопшим, чем одной. Прокричал и оказываюсь на кровати - все белое, а по моему голому телу крадется маленький мальчик. Все ближе к горлу его черные, сильные ручонки. И сам он весь темный. Улыбается. Глаза - большие (как у Бертона в «Больших глазах»). Открывает черные губы, зубки частые, блестящие, остренькие.
Просыпаюсь. Сквозь шторы - бледная голубизна неба. Дверь в лоджию открыта. Выхожу - на диванчике, закинув ноги на плетеное кресло, в полосатом платьице - И. Прохладная тень, а внизу листва блещет под солнцем. «Чего мычал-то во сне?» - спрашивает жена. «Снился черный мальчик, к горлу подбирался, гад, зубки, как бритвы», - резво отвечаю, цепенея от ужаса. «Черный мальчик? - переспрашивает жена. - Всегда, Моляков, снится тебе какая-то дрянь». «И ты во сне была. Прогнал тебя, думал, помешаешь любви двух несчастных». И. вздыхает: «Идем завтракать. В бассейне уже плавала. Потом - соляная пещера и - море, наконец», - захлопывает книжку жена.