May 3rd, 2016

Крым. 2015. 35

Синягин - доктор - пожилой, большой, с мягкими руками-лапами. Во мне - более девяноста килограммов, но рукастый дядя вертел меня, как сухой чурбачок. «Я, - прогудел эскулап, смущаясь, - выпишу направление к хирургу. Смотрю, прихрамываете, правая нога заметно деформирована». В его пухлых ручищах в седых волосах мелкой змейкой терялся черный фонендоскоп. В кабинете тепло, однако известно, что фонендоскоп по температуре не совпадает с температурой воздуха. Кругляшок устройства, которым подслушивают наши сопливые внутригрудные секреты, - холодный. Или - воздух холодный, а слушалка теплая. Ласковы - и у мужчин, и у женщин - руки врачей, прислушивающихся к нашим нехитрым новостям в легких и сердце.
У Синягина уши, куда вставлены наушники, волосаты. Седой мех выбивается на поверхность, словно из расщелины в скале. Монументальный человек мнет грушу, накачивает манжет аппарата для измерения давления. Чувствую - хорошо пережал. Может брызнуть алый сок. Однако кровь проталкивается с тяжелым биением по предплечью. Сердце работает хорошо, тяжко. Еще немного - и кабинет наполнится работой моего мотора, словно бегут секундные стрелки часов, щелкая: «115 на 75, - трубит доктор, спуская воздух из аппарата (стрелка в манометре с облегчением возвращается к нулю). - Кроме хирурга, пишу вам невропатолога. Нужна энцефалограмма. Хорошо бы проверить сердечко», - говорит доктор и отпускает пока погулять.
Живешь себе беззаботно, но стоит побывать у врача, и тело твое опутывается невидимыми поводками. Зачем обклеивать башку электрическими датчиками, проводками? А вдруг – опухоль? Раньше выявишь - раньше вырежут (или раньше сдохнешь). Интересно же: оттяпали кусок мозгов, заткнули пустое место, законопатили дырку в черепе. Но думать, говорить, нормально видеть и слышать - сможешь? Если превратишься в овощ, зачем жить? Большинство людей вовсе лишены способности думать. Звуки, краски, образы, либо соскальзывают с серого киселя, либо беспорядочно плюхаются в него без надежды на применение. Гении хороши. Думают напряженно - в итоге появляется напалм или атомная бомба. Были бы лучше дураками.
Ван Гог работал мозгами последние десять лет жизни. В двадцать семь начал рисовать. В тридцать семь «пробил» себе черепушку. Говорил: «Огненная печь творчества». И еще: «Красками и их сочетаниями можно совершать самые страшные преступления». Сочетание цвета и безудержного мазка у художника - сокрушительное. Это не картины. Это короткие страшные повести. Маскировался, утверждал: «Пыл души - через блеск заходящего солнца». А вот еще: «Суть гения в наличии воли к самоосуществлению через самого себя». Все не так: «Безумие - воля к саморазрушению самого себя». Мозг - сжигал. В Овере был семьдесят дней, а картин выдал больше семидесяти. Поссорился с Гогеном в Арле, не удержал кипения мозгов, резанул себя по уху. И выдал автопортрет с трубкой, бинтами и меховой шапкой.
Шапка - с помойки, лезет с нее какая-то черная дрянь. Ощущение, словно взрывом обгорелые мозги выплеснулись из головы придурковатого мужичонки. И нечего ужасаться киношному доктору Лектору Ганибаллу, когда он вскрывает черепную коробку Рэю Лиотте, играющему у Скотта полицейского, отрезает кусочек мозга и обжаривает в масле. Это уже не экспрессионизм. Это цирк, жалкое подобие Ван Гога.
Когда доктор Синягин сказал, что будем пробивать мозги электричеством, жесткая привязь захлестнула, соединила с грядущим событием. А вдруг - опухоль! Не смогу думать. Зачем жить? Чтобы прослыть экспрессионистом, мучая собственные мозги и не роясь в безумии иных «великих»?