December 15th, 2015

Питер. Май. 2015. 17

Искусство зубодробительных контекстов утомляет. Хочется четких линий, внятных образов, грамотной пластической анатомии. Ничего не поделаешь: массам - дизайн и пиар-ходы. Шибко грамотным - простор для пустопорожних размышлений и абстрактных интерпретаций. Это не только в живописи. Что творится в литературной критике? Она исчезла. Смехотворные тиражи теоретических журнальчиков. Пишут единицы и сами для себя. Осколки раковин умерших улиток. Когда-то бурлила вода. Теперь отлив. Море убежало, и лишь вонь гниющих умозаключений - водорослей. Проблемы семиотики из той же оперы, что и Кандинский, но разве подозревали они, к чему приведут подобного рода измышления.
Человеку нужен не стул-образ, не стол-форма. Есть некоторые люди. Любят изображать из себя, «выгибаться». Но они, эти кривляки, выгибают и корежат простые, функциональные предметы. Издеваются над словом! Все иссушено интерпретациями. Напоенный смыслом, цветок слова вянет.
Вступаю в длинную череду залов, заполненных оружием, мундирами, посудой, дворцовой мебелью. Некоторые комнаты приведены в первоначальное состояние: лепнина, позолота, зеркала. На огромном столе, покрытом белоснежной скатертью, ровный строй графинов, ваз, тарелок. Старинные бокалы. Фарфоровые цветы и фрукты. Платья императриц под стеклянными колпаками.
Бытовые вещи интересуют меня не меньше, чем картины знаменитых художников. По Малевичу, получается - вся эта красота стала доступной народу, а он ее не воспринял. Говорили: смотри, любуйся - стулья, комоды, диваны, камины, позолоченные часы. Народ этого не понял. Типа: чего любоваться на стул, если посидеть на нем нельзя? Пусть табуретка груба, да сидеть на ней можно, орехи колоть, бутылку пива поставить, воблу расшелушить. Пусть будет дерево табурета, а не конский волос под драгоценной кожей.
Милиционерша сказала: закрываемся. Склонился над витриной, рассматривая памятные медали петровских времен. «Быстрее, мужчина, быстрее», - подгоняют меня уже двое: бабушка-смотрительница и обладательница черной кобуры.
Вышагиваю торжественно. Гулко разносятся шаги вдоль анфилады богатых помещений. За мной - одна за другой - значительно, важно смыкаются двери с бронзовыми ручками. Успеваю еще минуту посидеть на ступенях амфитеатра перед тем, как меня обнимает холодное солнце Дворцовой площади.
Гуляющей публики стало больше. Воздух-то хрустален. Рядом с Александрийским столпом - множество людей в круг. Парень с гитарой уселся на маленькую звукоусилительную колонку. Рядом - велосипед, чехол, веревки. Человек не первой свежести. Длинные волосы, обрюзгший. Бит алкоголем, словно шуба молью. Глаз - озорной и трезвый. Гитара звучит великолепно, и чувствуется профессионализм в исполнении. Музыкант вскрикивает хрипловатым голосом: «А теперь - попса. Куда ж без нее, родной!» Исполнение песни про «шелковое сердце, которое не болит» глубоко трогает меня. Уличный менестрель исполняет шлягер лучше, чем заглавный певец. Публика, в основном, люди среднего возраста, начинает пританцовывать. Потом следует уличный шедевр про «бармена, который тоже является частью Вселенной». Из-за прижимистости денег уличным артистам не даю. Но здесь не удержался, опустил в футляр из-под гитары червонец.

Мелочь, а приятно

В Третьяковке юбилейная выставка Валентина Серова. Впечатления масштабны, блестящи, запоминающиеся. Жаль только, что мастер подпортил впечатление «изломанным» изображением «гражданки мира» Иды Рубинштейн. Представлен и небольшой портрет русской девушки – белесые брови, малюсенькие глазки, низкий лоб, нос лопатой и тяжелая нижняя челюсть. Не человек, а свинья. Но тут вопрос уже к организаторам юбилея. Им потертая женщина Рубинштейн милее.