October 29th, 2015

Москва. Февраль. 2015. 13

Внутри дома успокоения отца Сергия - деликатные, молодые монахи. В золотистой полутьме было бы столпотворение, если бы человеческую круговерть не направляли. А так - многолюдный поток, после пропихивания в низкие воротца, медленно течет вправо, вдоль стены и между круглыми столбами, уходящими в высоту. Там, сквозь узкие оконца-бойницы, врываются голубые пласты света. Они скрещиваются под потолком, но не ясно, что изображено в самой сердцевине. Перед глазами, совсем близко, проплывают сюжеты из ветхозаветных писаний.
Искусство старше христианства. Оно проистекает из человеческой среды одновременно с робкими всполохами языка и сознания. Гордыня присуща самым чистым проявлениям и религиозной, и безрелигиозной веры. Человек решил, что только ему дано подчиняться высшему началу. Он может его о чем-то просить (сама дерзость прошения чего стоит!). И, даже, ничтожный человек рассчитывает на снисхождение, если будет молиться.
Жадно, бесцеремонно хватает, отламывает, пожирает целые пласты искусства - и музыка, и живопись, и архитектура, и скульптура - все на халяву, все нагло захвачено. В Троицком соборе - ни сантиметра свободного. Плотность стенной росписи, иконостаса, самой раки Сергия, достигаемой красками, резьбой, чеканкой потрясает.
Храм - это древний кинотеатр. Долго тащится по бездорожью паломник. День, ночь. Туман, снег. Бескрайние поля, переправы через реки. Глухие леса. Природа красива, но сурова. И вот - Лавра. Красота замешана на всем, что украдено у искусства. Все рядом, доступно. Картины - так залезают одна на другую. Золота - не меряно. Нимбы на иконах, в свечном сиянии, оживают, переливаются. Священники в нарядах, что манекены в витринах модных бутиков. А серебряные ящики, в которых прах! А музыка, текущая по церкви мягко, согласно! Потребляй, ешь глазами, ушами, кожей (в храмах печное отопление) выставленные на обозрение красоты.
Шопинг откуда взялся? А из толпы, что тащится вдоль храмовых стен. Меж людских распрей и грязи, среди постоянного безмирия - мощные удары прекрасного. Конечно, бесцеремонность в обращении с искусством есть высшая ступень безмирия, да людям втолковывают - это и есть правда. Именно здесь открывается «высший мир». Смысл жизни: ловить внутренним взором идеальный, нерушимый мир. Что он есть - не ясно. Что ловит внутренний взор - неведомо. Но неясные блуждания внутреннего есть тайна и сладость жизни.
Вот Нобелевские премии - у русских их меньше, значит, они глупее англосаксов? Да взять хоть Ульянова-Ленина. Ему нужно сразу все премии мира отдать (и те, что были, и те, что будут). Занимался ли бескорыстно с деревенскими ребятами Нильс Бор в юности? А вот Ильич и мир перетряхнул, и чуваша Охотникова к гимназии подготовил. Вот где истинные Нобелевские лауреаты. Среди нечестных церковных заимствований у искусства - Рублев и его «Троица».
Медленно движемся вдоль иконостаса. Никакого электричества. Свечи. И живые нимбы. Вот она - «Троица». Копия, конечно. Но от самой иконы, что в Третьяковке, исходит неизъяснимое, что льется прямо в душу смотрящего. Лермонтов отсюда, от рублевской «Троицы», узнал про голубое сияние, в котором спит земля. Три ангела, как знак безмолвного поклонения друг другу. Покорность перед ближним бесконечная. Безглагольность. Вот содержание русского праздника, что заменил собою Пятидесятницу. В углу - будто блистающая паутина: кадила, лампадки, цепочки, на которых развешаны лампадки с красными и синими огоньками. Роскошь неимоверная. Серебряная, тяжелая рака. Из серебра делали по указу Ивана Грозного и сына его, Феодора Иоанновича. А витиеватый балдахин - при Анне Иоанновне. Под стеклом - посох Сергия и его фелонь.