October 24th, 2015

Москва. Февраль. 2015. 9

Шумахер, да не гонщик. А тот, что вместе с Ухтомским возводил в течение тридцати лет великую колокольню в Лавре. Тянет взлететь вместе с ней на небо - и всё тут. Чувство полета, высоты - воплощение высокого эроса. Об этом и Соловьев писал, и Флоренский. Писали о Троице и Боговоплощении. Хотя суть в ином. Когда христианская церковь в середине одиннадцатого века раскололась на католицизм и православие, главный нерешенный вопрос был о Богородице. Матриархат - штука серьезная. В древности женщина в племени верховодила непосредственно. Потом стало хитрее. Мужичонка - трутень - возомнил себя главным, и женщина отошла в тень. Но, в духовном плане поднялась на порядок выше мужичка. Дергает оттуда, с заоблачных высот, смешными мужчинками, играет веревочками. А они и рады копошиться внизу.
Войны. Интриги. Турниры. И - стихи о прекрасной Даме. А когда дело о душе заходит, так размышляют о сути Богоматери. Негодяй тот, кто родную маму не уважает, не любит. Окончательное чудовище с мужским норовом прет на царицу небесную. Без дурного упрямства здесь не обошлось. Латиняне на Вселенском Соборе в 1054 году вопили (тогда собрание партийной и советской общественности длились годами) про царицу небесную (владычицей небесной виделась им дева Мария).
Эрос небесный? Небесный. Любовь к царице, к супер-начальнице! Плохо ли! А какова сладость унижения, бездонность покорности. Все сексуальные игрушки, по сравнению с этим, ничто. В том числе и различные теории, типа писаний доктора Фрейда.
Противоположная команда греков-византийцев упорствовала - не царица (слишком соблазнительно это, чувственно и куртуазно), а абсолютная девственница. В ней, пречистой, начало мира. Принципиальное различие. Высшее воплощение идейного матриархата, власти женского начала над миром. Латиняне со своей царицей небесной деградировали медленно, сползая все ниже в бездну по ступенькам куртуазной поэзии, любовных романов, философско-психологических концепций, советующих все черпать лишь из человека. Достукались до «Ребенка Розмари», «Дракулы», «Молота ведьм». Нынче требуют радикальных мер борьбы с идейным матриархатом - гомосексуализм, нарциссизм.
Византия, а потом и Россия рассуждали по-иному: черпать истинное нужно не в человеке, а вне его. И тут без строгости - никак. Правда неба - строгая штука. Залог ее постижения - железная организация. В одиночестве человек не способен приблизиться к абсолютному женскому идеалу. Владимир Соловьев умом тронулся, не выдержав открывшейся правды и чистоты Софии Небесной. Тут эрос иного порядка.
Ницше ума лишился, оказавшись перед вратами ада. Соловьев - перед входом в рай. В православии - свои формы духовного разврата. Не в силах выдержать неземной чистоты Матери Божьей, мужичонки требуют отдыха в красоте. Оттого так великолепны наши храмы. Как тяжело их золото, как сияют киоты. А облачение священнослужителей! Сергий Радонежский держался. Все в рубище ходил. Нестяжатели. Нил Сорский. Скиты старообрядцев. Самосожжение. Убогая семья Лыковых. Не помогло. К власти земной льнули патриархи. Реформы Никона. Его яростный враг протопоп Аввакум. А все она - мать матерей, заступница праведников. Вот и Сергий общался с ней, с пречистой Девой. Произошло это здесь, в Лавре.

Мелочь, а приятно

Граждане, ведущие борьбу с уплотнительной застройкой на Эгерском бульваре, не простаки. Говорят: «Черкесов обещал – в обиду нас не даст. Уплотнительную застройку прекратит, обнаглевших коммерсантов укоротит. Мы поможем, каждую неделю будем освежать ему память. Пикетами». И вновь дружно вышли к коннику Чапаеву. Снова дали мне обращение. В тот же день разослал и Путину, и Медведеву, и Игнатьеву с Черкесовым. Жильцы особенно просили побеспокоить их заявлением товарища Зюганова. Пришлось беспокоить.



Перун

Был ливень, как бивень. Нещадно вгрызался
В земную и серую, голую твердь.
Прохладой вечерней бездумно швырялся,
Но вот наскочил на корявую жердь.

Тот кол пробивается осью всемирной,
Взрывает на капли блестящий таран.
Держащий корягу, расслабленный, мирный,
Играет дубиной - он весел и пьян.

Ему нипочем непогоды земные,
Ни слякоть, ни дождь, ни снега, ни жара.
Глаза его блеклы, глазницы сырые,
Взирает на то, как кружит мошкара.

Ничтожная мошка не просто пылинка,
Но в венчике тонком и белым крылом
По вечности гонит мгновенья-снежинки,
Скрывая метелью, что будет потом.

Кто крыльями черен - их тоже без края,
Без меры, без срока пространство дарит…
Сшибаются крылья то ада, то рая.
Поземка кинжальная смертью сквозит.

Дождю не управиться с тучей зудящей,
Хоть бивнем врубайся в мятущийся рой.
Здесь нужно дрекольем, дубиной разящей
Ударить с размаху, с оттяжкою злой.

Но грозный Перун пустоглаз и недвижен.
Он блещет слезливою влагой очей,
И с ангелом демон сцепившийся сближен,
А сын человечий меж ними ничей.