October 23rd, 2015

Москва. Февраль. 2015. 8

Лавра - богатая, а напоказ нищенствует. В основании колокольни, за коваными железом деревянными дверями, вновь обширная лавка. Говор не только церковный. Много живописи, причем светской. Море. Парусники под пузатыми парусами, веселенькие букетики. Одно помещение, другое. Цепочки с крестиками - килограммами. Душно. Вылетаем с М. на свежий воздух, словно пробки.
Поспешили к Успенскому храму. У входа, по левую руку, низенький склеп семьи Годуновых. Кто-то оставил около него корзину алых гвоздик. Прячу камеру в футлярчик, чтобы не видели, что снимаю. В храмах не приветствуется. В мужских монастырях монахи и «православные» активисты следят за этим строго.
Собор снаружи белый, а изнутри, как печь. Пламя не красное, а золотое, возносится кверху раскаленным иконостасом. Свод держится на круглых столбах. Толщина их в глаза не бросается, поскольку очень уж они высоки. Сегодня модными являются цветные татуировки. Руки, ноги, спина, грудь, даже шея цветут неестественными красками. И в Успенском соборе белые стены, светлые столбы разукрашены цветными картинами. В XYI веке, по повелению Ивана Грозного, тела православные редко украшали сизыми наколками. Но цветная роспись по сырой штукатурке славилась.
Пламенеющий, вплоть до самого потолка, иконостас подавляет роспись. То ли север у нас, то ли расстояния велики. Холод - и хочется человеку жаркого тепла. Вот тебе резной липовый иконостас, крытый сусальным золотом, жарко натопленные печи, размещенные в подвальном крипте. Побольше радостных красок средь стылых болот. Если поставили храм, а вокруг десятки километров глухих лесов да пустошей, то красота необходима концентрированная. Брел человек в сером сумраке, и вдруг мягкий свет лампад, лики и образы, а темного, дьявольского - мало. Всего ничего. В уголке, где нарисован князь мира сего.
Народу - не протолкнуться. Забираю вправо. Возле иконостаса - продолговатый стеклянный короб. В нем, то ли древняя пирога, то ли корыто для шинковки капусты. Дерево заскорузло, неровно, а бок отломан. Экскурсовод лопочет по-французски. Француженка - старушка - неожиданно наклоняется к уху древнего деда в огромных кроссовках «Найк», громко проговаривает по-русски: «Огюст! Это ковчег, в котором был обретен нетленный святой Сергий». Тетушка-экскурсовод, услышав от французов русскую речь, оживляется: «Да, это его. А сами мощи в Троицком соборе. Побываем и там».
Запечатляемся: сначала М. фотографирует меня на свой «Никон», а потом я его: «Вон, видишь, у столба маленький ковчег. Надо посмотреть. Ведь это мощи Максима Грека. И цветочки - белые - поставили иноземному учителю славян. И рядом мощи Святого Иннокентия Московского», - сообщаю брату, заинтересовавшемуся местом успокоения великого книжника.
От множества свечей – маслянистый сизый туман. Мощные люстры, усыпанные электрическими свечками, на толстых канатах. Одну люстру венчает золотой двуглавый орел. Несмотря на бессчетное количество искусственных свечей, люстры неясны очертаниями и «оплывают» в плотном свечном перегаре.
Вправо от ворот, ведущих в собор, - белые надгробия. Два длинноволосых существа в грязных куртках стоят на коленях между мраморными плитами. Уперлись в серый пол лбами. На лавочке, рядом с длинноволосыми, восседает сухонький старец в черной рясе. Старик-монах дребезжащим голоском наставляет: «Не стесняйтесь, милые. Кайтесь и молитесь». Неопрятный дядька - один из двух - резко поднимает голову. Лицо - свекольное, одутловатое, из глаз-щелочек струятся слезы. Резко, с ветерком, к старенькому монашку устремляется здоровенный бородатый человек-кряж. Массивная цепь с крестом, а волосы - до плеч. И знатная борода: «Отец Серафим, - басит верзила, - благослови и радуйся». - «Что такое?» - оживляется старичок. Верзила: «Наши, под Дебальцево, упрашивали укров: сдавайтесь, уходите по-доброму, а те - ни в какую. Надоело. Раздолбали всех. Три тысячи трупов. Котел перестал существовать! Одолели!» На остреньком личике старца отразилась радость. Искорки блеснули в подслеповатых глазках. И – скупые слезы: «Слава Богу! Слава Богу, наша взяла!» - возбужденно заверещал дедулька. Плачущий бродяжка ничего не сказал. Уткнулся лицом в пол.