June 21st, 2015

Крым. 2014. 131

Уже тугой ветер. Уже высота, и море теряет горизонт. Виноградный сок на губах сохнет быстро. Не принимаю виноградную лозу в храме. Особенно, если листья, гроздья из чугуна, бронзы, а не из мягкой липы. Лупоглазая позолота. Удушливый дым кадил. Лоза хороша на коринфских колоннах. Белый мрамор. Солнце. Соленый ветер с моря. Как в Херсонесе. Лучше всего - лоза живая. И мои руки, липкие от виноградного сока. Воду не трачу. Тру ладони серой пылью. Руки - белые, сухие, и липкость исчезает вместе с облачком праха, развеянного ветром. Вокруг - ни души. Голо да редкие травинки на высоколобье предгорий. Карагач начинается выше. Дорога бежит меж искривленных стволов. Открывается маленькая поляна. Озеро в центре. Вода зеленая и сухие камыши. Есть подход к воде, но он - просто черная грязь. Истоптан множеством ног. В следах скопилась вода. При моем приближении несколько тучных лягушек плюхнулись в воду. В лесу нет ветра. зато есть стрекозы. Зависают у самой воды. Ждут ловкого броска лягушачьего, раздвоенного языка и легкой кончины.

Виноградная лоза, дорога, озеро с лягушками - вот культовые предметы моего храма. Вчера был патриотом. Завтра очнусь мистиком. Сегодня – разгадыватель контекстов. Как Спиноза с его вечной материей и ее изменчивыми состояниями. На противоположном краю озера - строение. Наполовину из дерева, наполовину из камыша. Грохочет радио. Карлос Сантана. Альбом «All that l Am» две тысячи пятого года. Старинная вещичка - «Hermes». Очень подходит латиноамериканщина к расслабляющей картине, что открылась мне. Надпись: «Контрольный пункт Ялтинского природного заповедника. Посторонним вход запрещен». В пластиковых креслах двое, в камуфляже: он и она. Ноги в тяжелых армейских ботинках лежат на столе. Там же - яблоки, откупоренная бутылка вина. Охрана дремлет под Сантану, сдвинув козырьки бейсболок на лицо. Поперек дороги - закрытый шлагбаум. Ухожу глубоко вбок. В лес. Начинаются провалы в камнях, напоминающие небольшие, корявые ущелья. Сухие, колючие ветки. Опавшие дубовые листья. Стараюсь не шелестеть и выпрыгиваю на дорогу с высокого вала, уйдя от пропускного пункта высоко вверх. По обочинам - хищные кусты ежевики. Срываю несколько ягод, красных и жестких, как свинцовые пули. Ем. Терпко, кисло. Так ведет себя недозрелый крыжовник – плотный и терпкий. Несмотря на пантеистические настроения, в памяти всплывает рассказ Антона Павловича «Крыжовник» (про кислую, скучную жизнь). Только благодаря бессмертию духа, слившегося с природой, за сладкий виноград. Теперь бы направил в его адрес несколько крепких ругательств за ежевику и за крыжовник.

На дороге валяется конский навоз. По лесу разносятся звуки работающего на всю мощь телевизора. Виднеется забор из жердей. Дом - большой, облупленный. Из его раскрытых окон несутся звуки одного из крымских каналов. Шумят тетки. Про то, как их дети в Симферополе в первый раз сдавали выпускные экзамены по русскому ЕГЭ. Кричат (у нас в телике все орут): психическая нагрузка, нервное напряжение, девочки рыдают, мальчики замыкаются в себе. Нужна постепенность. Им, опять же с надрывом, возражают: зато мой-то - в МГУ с ЕГЭ уже зачислен. Моя-то в Питер собралась. ЕГЭ помог. Филфак ЛГУ. Мужской голос упорно буравит мусорный шелест женских криков: женщины, успокойтесь.

В ограде - лошади. Молодые. Гривы длинные. Белые кобылки грациозны, одна легонько стучит копытом по земле. Пахнет хлевом, навозом, живностью. Мух нет. Ни одной. Мелких мух полно уже на вершине горы, и от них приходится отмахиваться сорванной веткой. К стене дома прибита вывеска: «Конные прогулки с опытными инструкторами. Начало экскурсии здесь». Вновь, на всякий случай, ухожу глубоко в лес и лезу вверх, продираясь сквозь кусты и сучья. Депутатское удостоверение - в котомке, в отдельном кармашке. Если задержит охрана заповедника, будет что предъявить. Не тащить же в горы паспорт. Смешно: пантеист - и с паспортом. Но, и с депутатским удостоверением - тоже смешно. Вновь выхожу на дорогу и через некоторое время оказываюсь в жутком царстве горелого леса. Здесь - не Латинская Америка. Припоминается брутальная вещичка Сантаны «America» из альбома «Shaman» две тысячи второго года.

Заметки на ходу (часть 166)

В 70-м был период Джека Лондона. Размышлял о «Белом клыке» и «Вечном зове». Думалось, что такое «Любовь к жизни» и обладал ли ей «Мексиканец».

Думал и тут же переживал и проигрывал эту мысль. Все шло из головы вниз, в грудь. Сердцу становилось то тепло, то холодно, то совсем жарко, и оно билось. Тогда не стал читать «Мартина Идена». Его черед пришел в 75-м. «Мартин Иден» вклинился между «93-м годом» и драмой «Эрнани».

Землю копали все: мать, отец и я. Мама на участке не раздевалась. Вокруг бродили толстые молодые тетки в ужасных купальниках. С купальниками в 70-м году было туго. Палило солнце, и белые женские тела быстро обгорали.

У мамы купальники были импортные. Два комплекта она привезла из Болгарии (вместе с легендарным паласом, который долгие годы лежал у нас в зале). Но купальник на огород мама не надевала. Обтягивающие бриджи, спортивные тапочки, легкая блузка-безрукавка, прозрачная косынка на шее. Говорила папе: «Как же я там буду, как оборванка. Рядом участок начальницы нашей ЦЗЛ».

Мы с отцом придерживались традиционных огородных канонов средней полосы. Спортивные штаны, майки на бретельках, стоптанные чувяки. Когда становилось совсем уж жарко – любимые сатиновые трусы (я любил черный цвет).

На «очистных» располагались участки Конкиных, Ивановых, Уличевых, Любимовых, Лошкаревых и, конечно же, моего закадычного друга Седова. Там же были наделы Воскобойниковых, Карасевых, Бекреневых и так далее. Выходя из школы, я встречался с одноклассниками на «очистных».

У Юры Седова была белая кожа. У него была придурь – он специально обгорал на майском солнце при вскапывании огорода. На следующий день, в школе, он, как будто я его вчера не видел, передергивал плечами, поеживался, с ленцой в голосе вытягивал: «Вчера с братом и отцом копали огород. Обгорел я сильно».

Привык за долгие годы изображать удивление этим обстоятельством, даже сочувствовал, хотя, что такое обгореть на майском солнце, знал прекрасно, сам, как правило, сильно обгорал.

Так вот и шли мы в ряду – отец, мать и я. Взрослые разговаривали между собой, а я молчал и слушал высокое пение жаворонка. Жаворонка слушаю всегда. Если я не услышал высокого жаворонка, значит, весна для меня не наступила.

Мать и отец останавливались передохнуть, а я не останавливался, продолжал копать. Копал и думал. Наполнялись тяжестью руки. Ощутимо дубела спина. К полусогнутому состоянию приспосабливалась поясница – распрямишься, чтоб вздохнуть, – и приятная, напористая боль пробежит от задницы до затылка. Боль труда. Увидишь, что сделано немало, но сделать нужно больше, и дальше, не спеша, но и не засыпая.

Здорово видеть результаты собственной работы. Это главный «плюс» физического труда. При умственной работе этого «плюса» нет. Мыслительный труд, более того, труд души, бесконечен. Многие «внутренние» работники не выдерживают, в лучшем случае, спиваются. В худшем – психушка.

Кончив собственный участок, я перебирался к Разумовым. Странное впечатление производил Рэм Тихонович. В роговой оправе, с рассыпающимися по высокому лбу седыми волосами, Рэм Тихонович, в сатиновых трусах и калошах на босу ногу, стоял, оперевшись на лопату, посреди участка. Я здоровался с Рэмом Тихоновичем и вставал копать рядом с Андреем.

Нина Ивановна в огородно-садовых делах была более умелой, чем моя мама. На участке у Разумовых высаживалось много для меня необычного, а не только картошка и огурцы. Различные ягодные кусты. И вишенки, и сливовое деревце. С разумовского участка пошли в моей памяти усы от виктории и то, что с ними нужно что-то такое делать. Нина Ивановна рассаживала маленькие грядочки с укропом, сельдереем, петрушкой и прочим мелким подножным кормом. Лук, чеснок, хрен (у Седика на участке был отменный хрен).

Для картошки на участке Разумовых места почти не оставалось, все было засажено какими-нибудь редкостями. Мама пыталась сделать, как Нина Ивановна, но получалось у нее это не очень хорошо. Викторию прямо с куста вдоволь ел впервые на разумовском участке. Нина Ивановна сказала мне: «Иди, Игорь, ешь ягоду. Ешь, не стесняйся. Ешь, сколько хочешь. Прямо с куста рви и ешь». И я ел. Ел, как кажется, очень много. Приятно, когда огромная викторина заходит в рот. Не грубая, сахарная сладость, а живая, непередаваемая сладость виктории. У Нины Ивановны была посеяна и лесная земляника. Земляника мне не нравилась. Ягода неконкретная. Сладкая, но маленькая, не заполняет своей плотью рта. Маринка Разумова землянику очень любила. Я же любил эту маленькую ягоду уже готовой, в варенье.

Весной 70-го подошел к нашему участку высокий интеллигентный дядька. Поздоровался с отцом, сказал: «Я принес Нине Михайловне книги. Как обещал». Мамы на участке не было. Сейчас уже не помню, очевидно, она ушла к Разумовым.

Папа поблагодарил дядьку. Сказал, что книги передаст. И дядька этот еще немного поговорил с отцом и ушел. Отец продолжил копать, а я (ну, как же! Книги!) тут же стал их смтреть. Сидел на деревянном ящике для лопат, вечерело, солнце уже давало длинные тени. Вокруг, на огромном поле, копошились полуголые люди. Жаворонок уже не пел, но я был очень доволен, что весь день слушал его. Было слышно, как люди громко окликают друг друга.

Развернул грубую коричневую бумагу, в которую были обернуты два небольших томика. Видно было, что книги читали. Много читали. Обложка у книг была темно-голубая. Я бы назвал ее сафьяновой. Она, наверное, была не сафьяновая, Но что-то такое матерчатое в этой обложке было. И она была потерта. Потерта аккуратно, бережно. Десятки рук касались этих книг.

Книги с такими обложками и с такой бумагой были и у нас дома. Например, издание Шекспира. «Гамлет». Огромная книга. Перевод Пастернака и великолепные иллюстрации.

Но моя любимая книжка – толстенькая, солидная – с такой близкой по фактуре обложкой, была темно-зеленая книжка Игоря Долгополова «Рассказы о художниках». Та самая, где «Дама с горностаем» Леонардо да Винчи.

В томах, которые я разложил на ящике для лопат, была еще одна приятная особенность – перекладка портретов папиросной бумагой. Папиросная бумага была приятна из-за марок. У меня два альбома, страницы которых переложены папиросной бумагой. Их мне подарили Юра Иванов и Игорь Ларин, и туда я складывал самые ценные и красивые марки. Их упрашивали поменять. Например, четыре марки гитлеровского рейха. Или две австрийских, небольших марки конца 30-х годов. На немецких марках в разном цвете был изображен Адольф Гитлер. На австрийских марках в зеленоватом и сероватом тонах была одна и та же девушка в широкополой шляпе с корзинкой винограда. Эти марки я выменял у Васи из Лапсар. Там жили военные, а его отца только что перевели из ГДР.

Были американские марки начала ХХ века, редкие французские марки и, конечно же, Объединенных Арабских Эмиратов. Роскошным был набор княжества Шарджа с изображением европейских королей. Эти марки и сейчас у меня.

Сколько часов потрачено в переговорах по поводу мены! Сотни вариантов предложены. Были и угрозы, и шантаж, и лесть – с одной целью: заполучить сизого Адольфа, выманить эмиратского короля, захватить смешных носорогов из Габона.