May 12th, 2015

Крым. 2014. 102

И. аппетитно дожевывала маринованную чесночинку, когда мы входили на ялтинский блошиный рынок. Сначала торговцы потрепанными книжками. Второй том Брюсова. Большевики в Крыму. Мельников-Печерский – «На горах». «В лесах» - отсутствуют. Книжек множество. Рексы Стауты и Жоржи Сименоны в рваных обложках. Чуть дальше – часто использовавшиеся ювелирные украшения, фарфоровые чайники с отбитыми ручками, старые советские купюры, мельхиор. И. примеряет серебряные сережки с камушками. Я - глуп. Заявляю - серьги с покойницы. И. обижается. Извиняюсь. Надтреснутая посуда. Есть чашки, но нет блюдец. Поднос, а от графина - одна переливающаяся в солнечных лучах затычка. Мужички - лихие, с гармошками. В фуражках - алые цветы. Их слепили лет семьдесят назад из белой глины, обожгли в печке, обмазали глазурью. Были при них плясуньи, пышные, задорные. Минули десятилетия. Пропали в потоках времени девицы в глиняных платочках.
Вымпелы, что вручались коллективам-победителям в социалистическом соревновании. Тяжелые знамена с золотой бахромой. Алюминиевые литые чайники. Царские, побывавшие в миллионах рук, рубли. Разлохмаченные ассигнации. Радиолы. «Аккорд» стоял у деда в Уральске. Здесь их несколько штук. У одного разбита стеклянная панель. Второй лишен рукояток настройки. Торчат серые металлические пеньки-насадки. Еще один лишен иглы звукоснимателя.
Скажите на милость, кому понадобятся старые черно-белые телевизоры «Рекорд» семидесятых годов выпуска. Китайские послевоенные швейные машинки и море значков. Обратил внимание на огромный латунный четырехугольник: клюшки, шайба. Надпись: чемпионат мира по хоккею семьдесят восьмого года. Ненужность вещей расслабляет, лишает сил. Воспоминания возникают, множатся. Их много. Переплетение их случайно, но оттого-то нужно хаос привести в порядок.
Отец, в семьдесят пятом, притащил коробку. Раскрыли, а там чудо: новая модель телевизора. Куда девать старый, поломанный «Старт». Несколько лет был подставкой под «Рекордом».
А китайские швейные машинки! Бабуля. Воспоминания нахлынули - такие изломанные, в трещинах и чайном осадке, унесли в другой мир, легли тяжелой плитой на мозг. С бульканьем, хрипом погружалась плита прошлого в потемки души. Она трещит, рвется, как старая рубашка, что стала мала, и все же проглатывает гипнотическое нашествие старья. Она остается с тобой.
Море выбрасывает на берег перепутанные косы черных водорослей. Они гниют, и запах от них, как от йода. Море человеческого существования бросает на берега барахолок почерневшие стволы и ветки старья. Люблю запах йода от водорослей. Сладко в душе, когда бредешь между завалами хлама. Телевизоров - и неплохих - сделали миллионы. Посуда. Граммофоны-патефоны. Где это безбрежное пространство объектов, великолепным образом вбиравших отражения и эмоции сотен миллионов живых душ? А зеркала? Из сервантов, шифоньеров, трюмо, туалетов - где эти зеркала? Торговцы падалью материи выкладывают свой уходящий инвентарь, как инвалиды выставляют безобразные обрубки. Только раны - это наши раны.
Оцепенение старости тяжело уходит, чуть отпускает в железнодорожных кассах. Интересуемся путями отступления с полуострова при помощи паровозов. Узнаем о мифических электричках до Харькова. Покупаю гвоздику, а И. - винца. Подбираемся к заветному - памятнику гениальному пейзажисту Васильеву. Поминаем мастера. Кладу гвоздичку у пыльного основания.
Сидим на бульваре. Я пью холодную газировку и благодарю ровный строй кипарисов, что укрыли нас от полуденного солнца. Ветхая бабушка тащится по тротуару вдоль длинного ряда новеньких иномарок. Бабуся интеллигентна. Шажочки маленькие. Туфельки на низеньком каблучке. Опирается на тросточку. Тросточка с серебряной рукоятью. На изгибе рукояти - морда дракона. Вместо глаз у чудища - пурпурные камушки. Сидели же напротив огромного черного «Лексуса». Бабулька нажала на кнопочку. «Лексус» крякнул и сигнализацию снял. Бабулька шустро сухонькой ручонкой открыла массивную дверь, проворно заскочила на водительское кресло, закинула палку с драконом на сиденье пассажира и дала по газам.
«Странный город Ялта», - говорю И. Крым, тысячелетиями, как воспаленная рана. Ялта - словно обезболивающая таблетка страдающему. Рана горит, а на нее кладут тряпочку, пропитанную ароматическими маслами. Не случайно Ханжонков в Голливуд не поехал. Российскую фабрику грез затеял в Крыму, на горе, под Ялтой. Вон развалины киностудии.
К морю идем гулкими переулками. В тихом дворике садимся на скамейку, за столы (очевидно, излюбленное место доминошников). На столе - пакет. Перебираем книги. Конституция Украины. Уголовный и уголовно-процессуальный кодекс. Административка. История права в Украине. Голубой цвет. Желтый трезубец. Выбрасываю (с удовольствием) книжки в помойный бачок. Себе оставляю Конституцию съехавшей в бандеровщину республики. У памятника Ленину, как и год назад, пацаны пляшут под реп. Старушек, выделывающих коленца под гармошку, - нет. И. долго купается на городском пляже, а я наблюдаю, как малиновое солнце уходит за горизонт. Возвращаемся в Алупку затемно. Автобус забит под завязку, и я, сильно устав, сижу на ступеньках у входа.